Читаем Ночь времен полностью

Изменений, поначалу совсем незначительных и связанных отнюдь не только с гардеробом шурина, Игнасио Абель не замечал. Он не прислушивался к его словам, которые, как и всегда, отличались крайней неопределенностью, однако постепенно в них начинали проскальзывать нотки политиканства, предвещая начало истерики. В Испании всё всегда под контролем одних и тех же. Чтобы хоть чего-то добиться, нужно плясать под политическую дудку считаных интеллектуалов, которые по своему усмотрению вертят всеми журналами, театрами, газетами да и лекциями в университетских аудиториях, куда и носа совать нечего: все они полностью под контролем агитаторов советского образца. Дошло уже до того, что женщины отказываются от женственности. Являются в университеты в беретах, в каких-то тужурках мужского покроя, а как разговаривают? Громче мужчин и не вынимая изо рта сигаретки. Того и гляди примутся, прям как в России, кричать на демонстрациях лозунги типа «Детям — да, мужьям — нет». Виктора вновь подводил идеализм: он не осознавал, какую цену придется заплатить, если в открытую провозглашать эти новые, несущие спасение миру идеи, воодушевлявшие его, пока он все еще пытался войти в двери, что стали перед ним закрываться. Разочаровавшись в мелочной суете литературных кружков, он перестал посещать дружеские посиделки в типографии Альто-агирре и вечерние воскресные чаепития, где подавали тончайшие сорта чая, в доме Марии и Арасели Самбрано^{91}, куда, с его точки зрения, приходили все более сомнительные личности. Другие, прежде чем войти в воду, схоронят на берегу одежду, он же душой и телом отдавался всему, во что уверовал, особенно с того дня, как, приняв участие в учредительном съезде «Фаланги» в Театре комедии, оказался очарован красноречием и изящными манерами Хосе Антонио^{92}. Тот говорил не как политик, а как поэт. Народы в наиболее кризисные моменты истории ведут за собой не политики, а поэты и мечтатели. То, что шурин появлялся теперь в его доме в синей рубашке, казалось Игнасио Абелю нелепостью точно такого же порядка, как и его прошлые мании — черный плащ и волосы до плеч или, несколько позже, абсурдный рабочий комбинезон: в них щеголяли университетские юноши из труппы «Ла-Баррака». Тексты политических манифестов, которые он теперь забывал у них дома, были столь же цветисты и столь же выхолощены, как и содержимое литературных журналов, читаемых им с тем же упоением несколько лет назад. Сильнее бросался в глаза переход от туманной артистической томности к явственной энергичности природы то ли военной, то ли спортивной, в чем по-прежнему было немало чисто внешнего, напускного. Кольца с пальцев обеих рук исчезли, расслабленные позы на софе с сигаретой в руке ушли в прошлое. Неожиданно шурин сделался страстным любителем мотоциклов — как только появится постоянное место работы, которое ему уже обещано, тут же начнет откладывать деньги на собственный мотоцикл, — и теперь приносил Мигелю, племяннику, раскрашенные фотокарточки футболистов и звезд мотоциклетных гонок, без конца разглагольствуя перед мальчиком о разных видах спорта, в области которых он внезапно стал всезнайкой и отзывался с энтузиазмом, несколько раздражавшим Литу, раздосадованную ее исключением из обсуждения чисто мужских тем. Виктор теперь громко стучал каблуками и гладко зачесывал назад волосы, являя миру как форму своего черепа, так и быстро прогрессирующие залысины, то есть склонность к облысению, унаследованную по материнской линии, о чем недвусмысленно свидетельствовали блестящие головы мужчин Сальседо, которые на протяжении целого века фиксировались на писанных маслом портретах и несколько более поздних дагерротипах. У него появилась привычка громко смеяться, крепко, по-мужски, жать руку, незаметно поворачивая книзу ладонь. За обеденный стол он садился, закатав рукава до локтя и зажав в руках вилку и нож с какой-то казарменной лихостью. Он уже не выглядел бледным, кожа его забронзовела от упражнений на свежем воздухе, обветрилась на маршах и потешных военных учениях, с непременным его участием проходивших каждое воскресенье в горах Сьерры, куда, как он обещал, как-нибудь он возьмет и Мигеля, «только отцу об этом не говори», — предупреждал дядя племянника заговорщицким шепотом. Вот он шагает по коридору, и по квартире эхом разносится стук каблуков, а вскоре слышится запах вощеной кожи. Дети, не спрашивая на то разрешения, выскакивают из-за стола и бегут встречать дядю, а следом за ними выходит из-за стола и Адела, с трудом скрывая радость от столь приятного сюрприза, как внезапное появление ее брата, переступая через явственно ощущаемое, но молчаливое неодобрение Игнасио Абеля, который в полном одиночестве остается сидеть за обеденным столом, на котором стоят тарелки с остывающим супом. В число привилегий брата входит право без предупреждения являться в дом сестры, делая вид, что он не замечает молчаливого раздражения мужа.

— Зятек, можешь не притворяться. Я же знаю, что тебе не по вкусу мои идеи.