Случайность, открывшаяся возможность увидеть так близко друг к другу лицо сына и лицо шурина, явило Игнасио Абелю малоприятное, однако очевидное между ними сходство. И не только в отдельных чертах, едва наметившихся в мальчике и отчетливых во взрослом мужчине, но и в чем-то гораздо более важном: быть может, та же угнездившаяся глубоко в душе слабость, что базируется на опасливом отношении к нему — требовательному отцу и презрительно или саркастически настроенному зятю, не заслуживавшему безоговорочного доверия мужу сестры и матери, чужаку, вставшему между каждым из них и нею точно так же, как он оказался между ними в игре, в которую дядя с племянником играли в тот вечер, когда он так невовремя свалился им на голову. Ему вовсе не хотелось, чтобы Мигель, подрастая, с каждым днем все больше походил на своего дядюшку: та же горбинка на орлином носу, те же редкие кучерявые волосики над верхней губой, взгляд бегающий и в то же время близорукий, словно какая-то часть его уходит и прячется где-то очень глубоко внутри. Виктор осторожно, совсем незаметно вынул из рук мальчика пистолет и теперь что-то говорил, но Игнасио Абель его не слушал. «Да ладно тебе, не бери ты в голову, мы же просто играли». Игнасио чувствовал, как в душе его растет и ширится ярость — неконтролируемая, но ледяная, как и ладони. Совершенно холодной головой он понимал, что в следующее мгновение даст сыну пощечину, и часть его этого стыдилась, а другая его часть продолжала осуществлять запущенную программу — подстрекаемая страхом мальчика, раздосадованная его инстинктивным желанием найти спасение у Виктора, оскорбленная еще и тем, что сын, его сын, вверяет себя дяде, чтобы найти у него защиту от собственного отца. Он осознавал физический импульс, питаемый собственной яростью, но ничего для его торможения не предпринял, и бьющая в глаза слабость сына — красное лицо, дрожь влажной нижней губы — не сдерживала, а, напротив, погружала его в пучину бешенства. Мигель попятился назад — шаг или два, ища взглядом дядю Виктора, но тот уже отошел, убрал пистолет в кобуру и застегнул куртку, словно стараясь сделать оружие невидимым, то ли струсив, то ли, возможно, интуитивно понимая, что чем больше захочется мальчику найти в нем защиту, тем выше поднимется волна ярости его отца. «Да ладно тебе», — вновь повторил он, однако Игнасио Абель резким скупым жестом велел ему замолчать, и тот покорно, утратив остатки мужества, отошел в сторонку — до смерти перепуганный, несмотря на высокие сапоги и ремни портупеи, несмотря на лежащий в кожаной кобуре пистолет, как будто не будучи вполне уверенным, что кара не падет и на его голову.

Он смотрел Мигелю в глаза, а мальчик не опускал взгляда, медленно пятясь к зеркалу платяного шкафа, в котором всего несколько секунд назад видел себя героем киноленты и даже лучше, потому что пистолеты в кино — ненастоящие. В какой-то момент ты преступаешь черту, и уже нет спасения: избавиться от подлости теперь невозможно. Огромный, нависнув над сыном, он поднимает правую руку и еще может ее опустить, не совершив ничего; он еще может выйти из комнаты, громко хлопнув дверью, и, насколько это возможно, сменить выражение лица в те секунды, когда будет идти по коридору, чтобы в конце пути с угрюмой обреченностью присоединиться к семейному торжеству; он может наорать на шурина Виктора, выгнать его из дома, заявив, что, если тот хочет еще хоть раз здесь появиться, ему придется засунуть куда подальше пистолет и эту синюю рубаху. Но сделал он вовсе не это. Не избавил себя ни от будущего стыда, ни от низости сокрытия от Джудит Белый этого акта насилия, который она никогда бы не простила, который заставил бы ее увидеть в этом поступке тень того, кто ей вовсе не знаком. Но сделал он другое: он поднял-таки руку и не остановил ее. Разумом следил, как она опускается, прорезая воздух, эта рука с раскрытой ладонью, эта его рука, и она — орудие насилия: она тяжела, как камень, ладонь куда шире и тверже, чем лицо мальчика. И вот он наносит удар, ощутив жжение на ладони вкупе с жаром стыда, заливающим щеки. От этого удара лицо сына уходит к стене. Наполнившиеся слезами глаза смотрят снизу вверх, будто из глубокой норы: паника, родившаяся несколько секунд назад, вытесняется возмущением, щека горит алым, по центру коротких штанишек расползается пятно, по тоненькой ноге течет струйка. Поворачиваясь, чтобы выйти из комнаты, он понимает, что свидетелем этой сцены стала его дочь: не двигаясь, она молча стоит возле парты с разложенными на ней учебниками и тетрадками.

<p>16</p>