Читаем Неоконченные споры полностью

Ангел мой, предохранитель!Демон мой, ограничитель!Стыд — гонитель и ревнитель,и мучитель, и учитель.То, что враг тебе простит,не запамятует стыд.То, что память забывает,не запамятует срам.С ним такого не бывает,точно говорю я вам.Сколько раз хватал за фалды!Сколько раз глодал стозевно!Сколько раз мне помешал ты —столько кланяюсь я земно!Я стыду-богатырю,сильному, красивому,говорю: благодарю.Говорю: спасибо!Словно бы наружной совестью,от которой спасу нет,я горжусь своей способностьюпокраснеть, как маков цвет.

Старая фотография

Фотография старая.Я на ней — молодой.Фотография блеклая.Я на ней бодрый.Фотографию словно живою водойокропили.Меня словно вымыли в мертвой.От себяэто будущее отстраня,в буре чувств,обоснованных и настоящих,фотографияотодвигает меняи закладываетв дальний ящик.

Информация и интуиция

В загашнике душивсегда найдетсялихая верав то, что обойдется,что выручат,помогут и спасут,что Страшный судне очень страшный суд.Вся информацияпротив того,но интуиция — вот дура — почему-топодсказывает: «Ничего!Устроится в последнюю минуту».И как подумаешь,то, несмотряна логику,на всю ее амбицию,нас информация пугала зряи верно ободряла интуиция,и все устроилосьв последний час,наладилось, образовалось,с какими цифрами подчаск нам информацияусердно ни совалась.

На полях пословицы

Перемелется — будет мука.Но покуда — не перемалывается,а марается и перемарывается.Что-то вроде черновика.Все то мерится,то перемеривается,с каждым годом все тяжелей,но потом, когда перемелется,будет снега белей.

Все четыре времени жизни

Перейти на страницу:

Похожие книги

Зной
Зной

Скромная и застенчивая Глория ведет тихую и неприметную жизнь в сверкающем огнями Лос-Анджелесе, существование ее сосредоточено вокруг работы и босса Карла. Глория — правая рука Карла, она назубок знает все его привычки, она понимает его с полуслова, она ненавязчиво обожает его. И не представляет себе иной жизни — без работы и без Карла. Но однажды Карл исчезает. Не оставив ни единого следа. И до его исчезновения дело есть только Глории. Так начинается ее странное, галлюциногенное, в духе Карлоса Кастанеды, путешествие в незнаемое, в таинственный и странный мир умерших, раскинувшийся посреди знойной мексиканской пустыни. Глория перестает понимать, где заканчивается реальность и начинаются иллюзии, она полностью растворяется в жарком мареве, готовая ко всему самому необычному И необычное не заставляет себя ждать…Джесси Келлерман, автор «Гения» и «Философа», предлагает читателю новую игру — на сей раз свой детектив он выстраивает на кастанедовской эзотерике, облекая его в оболочку классического американского жанра роуд-муви. Затягивающий в ловушки, приманивающий миражами, обжигающий солнцем и, как всегда, абсолютно неожиданный — таков новый роман Джесси Келлермана.

Нина Г. Джонс , Полина Поплавская , Н. Г. Джонс , Михаил Павлович Игнатов , Джесси Келлерман

Детективы / Современные любовные романы / Поэзия / Самиздат, сетевая литература / Прочие Детективы
Поэты 1820–1830-х годов. Том 2
Поэты 1820–1830-х годов. Том 2

1820–1830-е годы — «золотой век» русской поэзии, выдвинувший плеяду могучих талантов. Отблеск величия этой богатейшей поэтической культуры заметен и на творчестве многих поэтов второго и третьего ряда — современников Пушкина и Лермонтова. Их произведения ныне забыты или малоизвестны. Настоящее двухтомное издание охватывает наиболее интересные произведения свыше сорока поэтов, в том числе таких примечательных, как А. И. Подолинский, В. И. Туманский, С. П. Шевырев, В. Г. Тепляков, Н. В. Кукольник, А. А. Шишков, Д. П. Ознобишин и другие. Сборник отличается тематическим и жанровым разнообразием (поэмы, драмы, сатиры, элегии, эмиграммы, послания и т. д.), обогащает картину литературной жизни пушкинской эпохи.

Николай Михайлович Сатин , Константин Петрович Масальский , Семён Егорович Раич , Лукьян Андреевич Якубович , Нестор Васильевич Кукольник

Поэзия / Стихи и поэзия