Читаем Мизерере полностью

— Хартманн знал, что делает! Постепенно усиливая боль, он запускал этот механизм. Регулярный всплеск эндорфинов вызвал у нас зависимость. Мы испытывали боль, страдали, а затем переходили на иной уровень ощущений. Острота. Наслаждение…

— То, что называется испытать «сабспейс», — подхватил русский.

Пугало кивнуло узкой головой, по-прежнему погруженной в подушки:

— В точку.

Касдан уже ничего не понимал. Мучение, доставляющее удовольствие. Генерал-наркоман, который наносит себе раны, как другие онанируют. Зато Волокин, похоже, был в теме. Но на грани срыва.

Он встал, потянул галстук за узел:

— Садомазохисты утешают себя такими дурацкими байками. А по мне, так все вы чокнутые извращенцы!

Лабрюйер хохотнул. Поведение генерала объяснялось действием наркотика. Больше его уже ничем нельзя было разозлить.

— А вы бы попробовали, — фыркнул он. — Как знать, может, и испытали бы противоречивые ощущения. Жар. Холод. Неотделимые друг от друга. Что до меня, я быстро к ним пристрастился. Я уже не различал, где боль, а где наслаждение. Значение имела только интенсивность!

Вцепившись в край постели, Волокин бросил:

— Так ты и стал садомазохистом?

— Мне не нравится это слово.

— Нарик чертов! Я…

Русский едва не набросился на старика. Касдан удержал его за куртку.

— Успокойся! — Он уставился на Лабрюйера. — И долго продолжались эти… тренировки?

— Не помню. Я утратил связь с реальностью. Превратился в раба Хартманна. Но очень скоро он меня оттолкнул.

— Почему?

— Из-за удовольствия. Удовольствия, которое доставляли мне страдания. Целью исследований немца было другое. Совсем другое. Удовольствие чуждо его философии. Поэтому он меня всегда презирал. Мне это слишком нравилось, понимаете?

— Нет. Я уже ничего не понимаю. Что, собственно, исследовал Хартманн?

— Этого никто никогда не узнает. Думаю, он хотел контролировать эндорфины, чтобы закалить одновременно и тело, и дух. Обуздать боль, но в стоическом смысле слова. Его целью была некая схема. Страдание обернется силой. Источником энергии. Чтобы подготовить новое рождение.

— После семинаров вы еще встречали Хартманна?

— Ни разу. В семьдесят шестом я вернулся во Францию и больше не бывал в Чили. Говорю вам, в любом случае я его не интересовал. Я был нечистым. Боль доставляла мне наслаждение. Я наносил себе раны. Немец этого не выносил. Он не желал видеть шрамов.

— Почему?

— Боль — это тайна. Она бесплотна.

— По-вашему, Хартманн уже умер?

— Уверен, что да. Но у меня нет никаких доказательств. Впрочем, это и не важно.

— Почему?

— Потому что он — идея. Учение. А учения бессмертны.

Касдан это уже слышал. Он сменил тему:

— В Сантьяго был и другой французский офицер. Генерал Пи.

— Так и есть.

— А его вы тоже больше не видели?

— Никогда.

— Вам известна его судьба?

— Сделал блестящую карьеру. Армии нужны такие, как он. Хладнокровное пресмыкающееся.

— Не знаете, как нам его найти?

— Этого никто не знает. Он так и ползал в недрах армии. Среди ее тайн, сетей, подпольных операций. И ему всегда поручали самые гнусные дела. Устранение. Пытки. Шантаж. Самая темная сторона военной эффективности. Впрочем, он не раз менял имя. Прежде чем стать Пи, он звался Форжера.

— Жан-Клод Форжера?

— Он самый.

Касдан отложил эту информацию в глубине памяти. Она слишком опасна. Для него. Сейчас.

— Вы знаете, какие имена он использовал впоследствии?

— Нет. Я его больше не видел. Так, доходили кое-какие слухи.

Армянин зашел с другого конца:

— В восемьдесят седьмом, когда вы уже вышли на пенсию, вам поручили обеспечить переброску чилийских «беженцев».

— У вас надежные источники.

— Почему именно вам?

— Я был с ними знаком. Они участвовали в наших семинарах. Безжалостные палачи.

— Зачем же Франция предоставила им убежище?

— Никому не хотелось, чтобы они проболтались о нашем участии в делах хунты. К тому же убежище предоставляют любому негру. Чем военные хуже? В конце концов, эти люди когда-то руководили страной.

— Среди них — человек по имени Вильгельм Гетц.

— Снова в точку. Дирижер личного оркестра Хартманна.

— Там было еще трое: Рейнальдо Гуттьерес. Томас Ван Эк. Альфонсо Ариас. Где они сейчас?

— Понятия не имею.

— Мы пытались искать. Они будто испарились.

— Это в порядке вещей. Они и приехали сюда, чтобы раствориться в нашей стране.

— Они сменили имена?

— Все может быть. Эти люди — наши гости. Почетные гости.

— Как по-вашему, они сохранили связь с Хартманном?

— Не думаю. Им хотелось забыть о прошлом.

— Даже Гетцу?

— Гетц — слабак. Верный пес Хартманна. Возможно, он не сумел отделаться от хозяина.

Армянин решил не задавать лишних вопросов.

— El Ogro — вам это о чем-нибудь говорит?

— Нет.

— А в те времена вам не приходилось слышать о госпитале, где немцы занимались вивисекцией над людьми?

— На землях Хартманна, в «Асунсьоне», существовал госпиталь. Я там никогда не бывал. Но он наверняка проводил… необычные операции.

— Как вы считаете, что стало с группой Хартманна?

— Ее распустили в конце восьмидесятых. «Колонию», как называли его имение, разделили на части. Слишком много жалоб и осложнений. К тому же немец старел…

— Вы только что сказали, что он создал учение.