Взял кусочек марли и положил его в стоявшую на столе пепельницу. Открыл бутылку, прижал к горлышку большой палец и пропитал марлю спиртом. Пошарив в карманах, вытащил зажигалку и поджег марлю. Вспыхнуло ровное голубоватое пламя. Он подержал над ним ложечку. Жидкость запузырилась. Волокин потел так сильно, что капли стекали на край письменного стола. Он взял еще кусочек марли, погрузил его в горячее зелье. Осторожно положил ложечку и выхватил шприц из второй металлической коробки. Подвигав поршнем, выдавил из него остатки воздуха. Потом воткнул иглу в пропитанную наркотиком марлю, служившую фильтром. Медленно потянул за поршень. Отрава потекла в шприц, такая опасная и желанная. У него затряслась рука.

— Давай я? — предложил Касдан из-за его плеча.

— Ни за что, — усмехнулся он. — Я не намерен совращать полицейских.

Все его тело терзала боль. Каждая клеточка тянулась к шприцу. Он чувствовал себя привязанным к мачте Одиссеем, рвущимся на зов сирен.

Вытянув поршень до конца, он шепнул Касдану:

— Подержите-ка.

Вручив ему шприц, Волокин приблизился к скелету. Оперся коленом о кровать. Подсунул руки старику под мышки. Медленно, без усилий приподнял его. Генерал весил не больше сорока килограммов. Безумец открыл горящие глаза:

— Ты не Анита.

— Я не Анита, папаша. Но у меня есть то, что тебе нужно.

— Вы приготовили укол?

— С пылу с жару. Покажи-ка мне свои вены.

Волокин закатал левый рукав пижамы. Под локтем показалось месиво из струпьев и черных вен. Справа та же картина. Откинув одеяло, русский пощупал ступни наркомана. Ненамного лучше. Сгустки засохшей крови, зараженные вены и синяки доходили до щиколотки. Анита, почтенная старица, по-видимому делавшая ему уколы, была в этом столь же искусна, как он — в вязании крючком.

Он расстегнул пижаму. И снова страшное зрелище. Туловище старика было иссечено, изрезано во всех направлениях. Арно их предупредил: Лабрюйер увечил себя годами. Как сделать ему укол?

Волокин проверил самые потайные места для уколов. Под языком. Под мошонкой. Невозможно. Он был заражен с головы до ног. В любом месте вот-вот начнется гангрена.

Оставался один выход.

Но этого он еще никогда не делал. Ни себе самому. Ни другим.

— Шприц.

Шприц упал ему на ладонь. И снова судороги. Героин опять жег ему руки. На мгновение он увидел себя со вколотым шприцем. По кончикам пальцев побежали блаженные мурашки.

— Держите его. Я сделаю ему укол.

— Куда?

— В глаз.

— Ты псих?

— Последняя надежда. Миф нариков.

— А если ты выколешь ему глаз? Или он околеет?

— Либо так, либо сваливаем.

Касдан встал слева от кровати и схватил чучело за плечи. В мозгу генерала на мгновение прояснилось. Глаза выкатились из орбит. Они были затянуты желтоватой гнойной пленкой. Последствия лихорадки или испуга.

— Не рыпайся, папаша. Через пять минут будешь на меня молиться…

Старик завопил. Волокин сбоку прижал ему лицо. Большим и указательным пальцами раскрыл правый глаз. Радужка и зрачок скосились к носу, потом метнулись в обратную сторону, словно спасаясь бегством. Воло поднес иглу. Он видел сетку капилляров у основания носа.

Прицелился. Задержал дыхание. Вонзил иглу в роговицу. Не почувствовал никакого сопротивления. Воло снова надавил. Генерал уже не кричал. Он поперхнулся собственным воплем, перешедшим в утробный хрип. Русский нажал на поршень. И ему показалось, что опорожняются его собственные вены. Дальним краешком сознания он отметил положительные симптомы. Белок не налился кровью. Лабрюйер, похоже, больше не испытывал боли. И глазное яблоко не лопнуло.

Он сосчитал до десяти, потом медленно вытащил иглу. Теперь он сам не знал, чего ждет. Фонтана крови. Брызнувшей из раны слизи. Но ничего не произошло. Волокин, оглушенный, отступил, держа в руках шприц, а тем временем умиротворенный старик словно утонул в своих подушках.

Касдан, по-прежнему держа его за плечи, поднял глаза:

— Ты в порядке?

Волокин улыбнулся. Во всяком случае, попытался:

— Не так, как он, но в порядке.

— И когда это подействует?

— Герыч уже разогревает ему мозг. Через несколько секунд он будет готов.

50

Волокин не ошибся. Через тридцать секунд генерал открыл глаза. В его суженных зрачках появился веселый, умиротворенный блеск. Губы дрогнули в улыбке:

— Мне хорошо…

В заключение он хихикнул, обращаясь исключительно к самому себе. Потом как будто вернулся к реальности и заметил двух верзил, стоявших у его изголовья.

— Вы кто?

— Деды Морозы, — сообщил Касдан.

— Воры?

К Лабрюйеру возвращалось некое достоинство. Голос стал властным, голова приподнялась. В нем просыпался офицер. Он уже не казался жалкой развалиной. Приступ кашля положил конец этому преображению. Но затем он снова обрел человеческий облик.

— Кто вы такие, черт побери?

Волокин склонился над ним:

— Мы из полиции, папаша. Зададим тебе пару вопросов, и можешь дальше праздновать Рождество со своей наркотой. Идет?

— Что за вопросы?

Голос прозвучал еще жестче. Генерал вспомнил, что всю свою жизнь он сам отдавал приказы.

— О Хансе Вернере Хартманне. Чили, семьдесят третий год.