Читаем Майские страсти полностью

Странная жалость к этому человеку поднялась в душе Романа. Искупникову казалось, что он выходил из комнатушки каким-то сутулым, потухший, старым.

Роман выпил полстакана самогонки и задумчиво почесал щетину.

– Деликатный ты человек, Роман Искупников, деликатный,– доносился с улицы смех Клинкина.

Искупников ещё задумчивее начал чесать щетину. Какой-то жёсткой, взрослой она стала ему казаться.

Он налил себе полный стакан самогонки и выпил до дна. С облегчившимся чувством презрения к самому себе он лёг на кровать и закрыл глаза. Самогонка приятно жгла желудок. Сон медленно подкрадывался к нему, но Искупников отгонял его оставшимися силами души. Роман открыл глаза. Он боялся и снов, и жизни, и смерти.

Глава 5. Мечта Алины

По маленькой, пропахшей сыростью комнате летал демон красного ада: всё,– обои, ковёр на полу, простынь на кровати, светильник на стене,– было красным. Снизу доносились пьяные крики, смех и битьё посуды. Тревожно и страшно было находиться в таком помещении.

Хотя пахло сырой вонью, визуально следов кошмара не наблюдалось. И обои неподранные, и простынь чистая, и на ковре ни пылинки.

Окно было прикрыто занавеской. Алина,– в красной, ситцевой, короткой ночной рубашке,– подошла к нему.

Она отодвинула занавеску и, взглянув на улицу, мельком проговорила:

– Ладно.

Чёрная, тяжёлая ночь Стамбула развалилась на крышах домов. Лёгкий туман окутывал её южные, горячие прелести, как шёлковое одеяло окутывает полыхающие страстью груди молодой грешницы. Город жёлтоглазыми фонарями наблюдал за этой ночью и не хотел засыпать, эхом машин и пьяных гуляк требуя пущего разврата. Жаркая, смрадная турецкая тьма ждала оргазма заканчивавшегося мая.

Искупникова с физической болью в сердце вспомнила последние дни. На крыльях мёртвого греха летали перед ней образ Андрея и роковая сцена в посадках. Страдания то сжимало ей душу, то ослабевало хватку.

Проклятие аритмии страсти до смерти не покидает людей с исковерканной мучениями психикой.

За дни провёдённые в публичном доме Искупникова не раз замечала изменение силы чувства к Яськову. Перелёт в Турцию, несколько вечеров в Стамбуле мучили её неизъяснимыми сомнения. Алина не могла понять, повлияла ли на неё смена места. Искупникова знала одно наверняка: она любила Андрея то сильно, то чуть слабее; её чувство надолго не застывало на одной и той же высоте страсти. Алина упрекала то Яськова, то себя. Она то жалела Андрея, то мысленно с ласковым укором махала на него рукой.

В нравственном мазохизме заложено что-то поэтическое, мечтательное. Люди издеваются над любимыми, отталкиваютт надвигающееся на них счастье, чтобы потом слаще было вкусить его прелесть, выдержанную временем и испытанную мучениями. Удивительное дело, но то, что второго шанса схватить своё счастье может не быть, не сознают даже самые глубокие и изощрённые умы.

При невыносимом предчувствии беды Алина не видела впереди и призрака роковой ошибки. Тени прошлых страданий гнали её в будущность, но даже под их игом она не представляла себя без Андрея. Искупникова настолько верила в мечту, что была уверена в счастье.

В деревянную дверь постучали. Искупникова с удивлением и разочарованием прикрыла окно занавеской. Постучали опять.

Алина медленно, почти с опаской открыла дверь. На пороге стоял маленький, как она сама, турок, с тонкими усами в классическом сером костюме с красным галстуком, в чёрных туфлях, с чёрными кудрявыми волосами и с покрасневшим лицом.

Они полминуты с одинаковым ошеломлением и даже боязнью смотрели друг на друга.

Турок, опасавшийся малейшего шороха, словно находился в мечети, почти на цыпочках вошёл в комнату и, ссутулившись, огляделся. Алина закрыла дверь и, не смотря на него, подошла к окну.

Искупникова задумалась. Турок перестал краснеть, как будто ему было легче от того, что она не награждала его вниманием. Алина коснулась занавески.

Турок что-то прошептал.

– А? Чего ты? Хочешь меня? Как же мне все надоели!– повернулась к нему Алина.

Он прохрипел что-то по-турецки.

– Не понимаю… не понимаю я тебя, неужели ты не видишь?

Турок что-то пробормотал и достал из кармана брюк белый платок. Он высморкался и опустил голову.

– Сопли?– спросила Алина.

В ответ прежнее невнятное бормотание.

– Ох, не понимаю,– сказала она надтреснутым голосом и с порозовевшими щёчками подошла к турку.– Да… я виновата перед тобой. Я перед людьми виновата. Но не перед Богом. Перед людьми слышишь? Перед людьми виновата, но не перед Богом.

Алина трясла его за плечи. Турок снова начала краснеть. Он громко, как бы нехотя, проговорил какие-то слова, вытаскивая их из души, точно из кошелька.

– Ну ты турок!

Они молчали две минуты.

– Знаешь, что, вали давай! Мне думать нужно!– закричала Искупникова.

Высокий лоб турка покрылся лёгкой испариной.

Алина резко показала рукой на дверь.

Турок что-то простонал, двинулся к выходу, потом к Алине, потом снова к выходу. Искупникова так и стояла с вытянутой рукой. Турок кротко взглянул на неё и вышел.

Алина кулачком ударила себя по бедру.

– Ах, ну что же всё это!