Читаем Майские страсти полностью

Клинкин обогнал их и, перейдя железную дорогу, двинулся в сторону маленьких, одноэтажных домиков.

Он жадно стал вдыхать запах цветов и травы. У пятого от железной дороги домика,– белого, кирпичного,– Дмитрий остановился и неопределённо улыбнулся.

Он открыл калитку и вошёл на участок. Домик стоял почти вплотную к покосившемуся забору. Справа и слева от двери глядели на грядки маленькие окошки. В одном из них,– в том, что слева,– не было стёкол.

Клинкин отворил дверь и вошёл.

Хотя на улице было по-летнему солнечно, внутри его встретили прохлада и какая-то зловещий, пропахший сыростью сумрак.

В домике было две комнатушки. В большей – низкий деревянный стол, две табуретки, мешки с прогнившей картошкой и неработавшие настенные часы. Штор не было. Зелёные обои местами подраны. На полу – грязные лужицы. Из меньшей комнаты донёсся звук, который мы слышим, когда ставим на что-то деревянное что-то стеклянное.

Дмитрий огляделся и поёжился. Он боязливо пошёл в меньшую комнату.

Там на раскладушке сидел Роман и закусывал огурцом. Перед ним на столе стояли бутылка мутной самогонки, стакан и тарелка с порезанными помидорами.

– А-а.– протянул Искупников.– Пособничек мой. Проходи. Садись. Чувствуй себя, как дома.

Дмитрий принёс из другой комнаты табуретку и сел напротив Романа.

– Как настроение?,– спросил тот.

– Пьёшь?

– Пью.

– Всё время?

– А что мне ещё делать! Убийцы тоже имеют право на отпуск.

Искупников почесал многодневную рыжую щетину. В его красных, гноившихся глазах мелькало что-то если не безумное, то крайне надрывное,– очень страстно-вызывающе он глядел на Клинкина.

Шорты и футболка на Романе были те же.

Дмитрий, словно с сочувствием отвёл взгляд от Искупникова.

– Нужно что-нибудь тебе?– спросил Клинкин.

– Нет, ничего не нужно.

Искупников говорил как-то набекрень,– медленно, то повышая, то понижая голос, причём делая это в отрыве от смысла речи. Дмитрий полминуты смотрел на него и пытался что-то понять.

– Девять дней сегодня,– сказал Клинкин.

– Знаю, знаю.

– Я всегда удивлялся… странная это дата.

– А люди, в принципе, очень странные…

– Всё равно. Снится он тебе?

– А ты про него… Знаешь, я тут подумал кое о чём. О фильме подумал.

– В каком смысле? А хотя всё равно.

– Ну о фильме. О своём фильме. Что? Сгожусь я для дурдома?

Клинкин взглядом отупевшего человека уставился на Романа и старался уловить что-то новое в его поведении, до конца не понимая, помешался ли Искупников или нет. Дмитрий провёл ладонью по лбу:

– Ничего не понимаю.

– У меня, правда, пока только наброски, так сказать…

– Что?

– Наброски, говорю,– громко сказал Роман, словно веря в то, что Дмитрий не расслышал.

– Какие хоть?

– Это фильм про лошадь.

– Ну…и что?

– Она – чемпионка. И вот однажды… прямо у финиша… падает и ломает себе ногу.

– Ну и?

– Её убивают, чтобы она не мучилась.

– Бред.

– Ты знаешь, что нет.

– Ладно… По-любому ему там лучше. А хотя всё равно.

– Да… Вот я всегда задумывался о том, что там. И вот сейчас… Знаешь… Я боюсь не того, что там ничего нет, а того, что больше его не увижу… боюсь того, что у меня не будет случая попросить прощения.

– Там разберёмся. Что сейчас-то говорить!

– Я только сейчас понимаю, как сильно мне его тогда было жалко. Тогда, когда вы приехали вечером ко мне. Все орали. А он стоял… и так жалостливо моргал… в самом деле очень жалостливо… так часто… Такие длинные ресницы у него были. Ох…

Роман схватился за грудь, махнул рукой и протёр кулаками глаза.

– Ладно…– сказал он.– Не бери в голову… А то тоже с ума сойдёшь.

– Не сойду. Знаешь. А хотя всё равно. Не знаю. Всё равно.

– Уж лучше сойти. Побыстрее уж. Когда хоть! Так легче.

Дмитрий удивился, рассмотрев в Романе другого человека, не того Искупникова, которого он знал. Прежний Искупников, хотя и был с душой в поступках, никогда не выглядел человеком до конца излившимся, до конца растраченным, расшатавшимся.

– Легче-то легче… Только нужно это?– ухмыльнулся Клинкин.

– Послушай, я хотел тебя спросить про сестру. Ты же был там в день рождения. Что там произошло? Зачем ты ходил с ней в кусты?

– Она – дура. А хотя всё равно… Она сама меня два раза туда затащила. Первый раз дурь какую-то несусветную несла. А второй начала толкаться, драться. Я, как бы, из шутки её пару раз огрел. Это дурдом какой-то был. Ерунда какая-то была. Ничего я с ней такого не делал.

– Не насиловал?

– Нет, говорю же.

– Я так и думал. Сидел тут и думал…

– Я бы тоже догадался.

– Слушай, а как ты думаешь… Она сильно его любила? Что это было? Не было ли тут романтики, цветов, букетов ароматных. Не было ли тут клубного флирта с коктейлями и прочим?..

Искупиников стал говорить мягко, сладко, точно заигрывая, и поняв, что неумелым подходом выдал свои намерения, побагровел. Он почему-то вдруг стал чесать себя по голове, заложил ногу за ногу, называл противные для своего ума вещи и получилась такая дешёвая, напрасная бижутерия.

– Всё было по-настоящему,– серьёзно ответил Дмитрий.

– По-настоящему,– с чувством раскаяния произнёс Роман.

– Да.

– А он её любил? В смысле, он мог догадаться, что она его любила?