Читаем Майские страсти полностью

Пока они беседовали, две сестры страдали от самого пошлого презрения,– презрения к родному человеку.

– Ушли…зачем-то,– кивнула в сторону реки Настя.

– Я вижу… Не слепая.

– Нервничаешь?

– Отвали…

– О ком же они говорят? И что ему Дима наговорит?.. А ведь может… так, что Андрей совсем от тебя отвернётся. Он может ему мозги загадить.

– И без тебя знаю, что ты накаляешь!..

– Остынь, остынь.

– Да… он может… Только в любом случае говорят обо мне…

Андрей и Дмитрий вернулись в крайней тревоге. Клинкин ещё и в раздражении от инертности намерений Яськова.

– До чего договорились?..– сверкнула глазами Алина.

– Договорились до того, что надо молчать,– сказал Клинкин.

– Договорились до того, что будем молчать,– взглянул на него Андрей.

– Ага… Так я и думала,– усмехнулась Алина.

Молчали минуты две, пока Искупникова от души не засмеялась.

– Как дети,– сказала она, прикрывая, как от стыда, глаза ладонью. В этот момент Андрей почувствовал себя глупейшим из людей. Ему казалось, что и все остальные недостойны даже стоять рядом с Искупнковой,– до того её последний жест был наполнен бытовой мудростью и добротой.

– Оригинальный… у тебя способ злиться,– сказал Алине Дмитрий.

– А она не злилась,– с тяжёлой грустью во взгляде посмотрел на него Яськов.

– Ты уверен?

– Уверен. Я видел предостаточно зла, чтобы понимать, что такое настоящее добро,– с прежней грустью улыбнулся Андрей.

– Лизоблюд великий.

Андрей заулыбался шире. К тому моменту, он уже был тем, кого ни одно оскорбление зацепить не способно. Гения оскорбить можно. Яськов уже не был гением страдания, он был пророком страдания.

– Да что с тобой? Ты либо тронулся умом?– начал трясти его Дмитрий.

– Нет.

– Тогда что?– дрожа от неукротимого страха неведения, спросил Клинкин.

– А то!

– Чего?

– Нет большего самоунижения, чем… унижение других.

– Вот с такой идеологией ты точно в дурку попадёшь. А мне твоё страдание не нужно.

– А если человек будет задаром получать зарплату?

– Нет моей вины, значит это мои проблемы.

– Нет… Разве не для того нам нужно сознание вины, чтобы легче переносить мучение?

– Ходишь по улице с тупорылой, счастливой улыбкой и говоришь про страдание.

– Ох, прости Дим. Пугаюсь я за нас. Очень мы с тобой сегодня разные.

Андрей смотрел на покрасневшее лицо Клинкина, но в самом Яськове нежились тихие, равнинные чувства. Он равнодушно отвернулся от Дмитрия и заметил, как на него, словно из ада в рай, смотрела Алина и сжимала маленькие, белые кулачки. По её усталому взгляду Андрей понял, что она уже почти минуту злилась.

– Я, что, тут для украшения стою?– закричала Искупникова.

– Ну что ты…– начал Андрей.

– Заткнись. Ну-ка объясни мне.. Тьфу заткнись.

По своей привычке Искупникова возненавидела его так же сильно, как за минуту до этого любила. Она начала было смеяться, подавилась воздухом, закашлялась и, окончательно потеряв берега, ни с кем не стукаюсь стаканчиком выпила пятьдесят грамм конъяка.

– Хватит быть ло̀хом. Или лохо̀м? Не знаю, как правильно. Спроси у Мелюкова. Ему виднее,– сказала она Андрею, вытирая рукой губы.

– Пойдём-ка теперь мы отойдём,– сказала ей Настя.– Ей нужно прийти в себя.

Алина с вычурным спокойствием подчинилась сестре. Девушки удалились туда, откуда недавно пришли Андрей с Дмитрием.

– Бог с ними, пусть сами разбираются. А мы с тобой…– схватил за руку Яськова Клинкин.

– Что?

– Тогда она была, как в горе.

– Сейчас…

– Сейчас не то.

– Да, сейчас это просто дурь. Заигралась. А забегалась. А тогда… Ведь чуть раньше она была равнодушной.

– И даже иногда до этого.

– Вот и закончим на этом.

– Нет. Наоборот, начнём. Ты ей хоть тогда и не говорил, что отказываешь ей, но всё-таки ты, получается, отказал. Пусть не до конца, но, всё-таки, отказал.

– Ну?

– Она потому и была равнодушной, что ты ей отказал. Если бы она бесилась, ты бы уверился, что она в тебя по уши влюблена, понимаешь меня? Потому она и вела себя так

– Мелочи это всё.

– Вот тебе и мелочи…

Девушки вернулись через три минуты, и все вновь сели на скатерть.

Глава 3. Смерть в день рождения

Cолнце катилось к горизонту, весна катилась к закату. Шёл девятый час вечера. Небо горело каким-то зловещим, жёлто-алым пламенем. Был тот поздний весенний вечер, когда уже ещё светло.

У Искупниковых звенели скандал и бокалы.

Роман, уже успокоившись, медленно ходил по прихожей. На паркете лежали осколки хрусталя.

Оксана стояла у лестницы и поправляла ворот белого шёлкового халата.

– Я тебя терплю только из-за малышей. Слышишь ты, полудурок никчёмный?

– Давай, давай!

– Меня тошнит от тебя, потому что ты стал хуже самого себя прежнего.

– Вот! Давай, давай!

Оксана подошла к мужу:

– Вот и даю! Попробуй мне запретить давать!

– Пробовал уже.

От воления у Оксаны слегка тряслась голова, отчего её длинные серебряные серёжки, как у ольхи, дрожали, словно были способны мёрзнуть. От волос пахло спелой вишней. Оксана, чувствуя этот запах, отчего-то ещё больше встревожилась и начала нервно крутить на левой руке.

– Не подходи ко мне,– сказала она.

– Сама подошла.