Читаем Люди полностью

Мы прошлись по бульвару, усеянному лоточниками, обсуждая, что же делать дальше. Отца тянуло на Фрунзенскую, меня тянуло поесть, и, поскольку его физиология тоже требовала пищи, мы нашли на карте в телефоне ближайший дешёвый ресторан русской кухни и отправились туда. Как же мне хотелось, чтобы его взгляд загнанного зверя сменился хотя бы безразличием, не говоря уже об улыбке, но, увы, сие было невозможно. Буквально всё вокруг кричало отцу о ничтожности и бесполезности достижений его давно перевалившей за середину жизни, наш магазин, наш дом, наша семья не значили здесь ровным счётом ничего, не могли никого удивить и заинтересовать, не стоили ни зависти, ни уважения. Он привык чувствовать себя далеко не последним человеком в нашем городке, однако в действительности выходило, что здесь последний бомж достиг гораздо большего, поскольку имел возможность жить в столице, а мой отец – нет. Его поза, его походка, то, как опасливо он взял поднос в ресторане, как неуверенно выбирал себе блюда, сколь мало заказал, буквально вопили о приниженности и подавленности. Когда я шёл за ним, пробираясь между столиками в поисках одного свободного, мне больно было смотреть на его спину, и если бы не я, отец бы выбрал тот, с которого не успели убрать остатки предыдущей трапезы, со словами «ничего-ничего, и так сойдёт, здесь покушаем», хотя рядом имелся совершенно чистый и ни кем не занятый столик, за который я его и перетащил. Ел он молча, немного торопливо, обгладывая еле тёплые свиные рёбрышки, чрезмерно наклонялся к тарелке, осторожно орудовал вилкой, боясь громко звякнуть о посуду, горячий чай выпил буквально залпом и уже было засобирался куда-то отнести поднос с грязной посудой, но я, напрочь позабыв, как сам вёл себя год назад, опять его остановил, будучи не в силах терпеть сие местечковое убожество.

После ресторана мы направились на Поклонную гору, где отец сделал несколько по-настоящему удачных снимков стелы в красных лучах заходящего Солнца, и между делом прошли мимо той лавочки, на которой я в прошлом году с плебейским убожеством стеснительно поглощал свою жалкую пищу, но, поскольку она являлась не ахти какой достопримечательностью, я благоразумно о ней умолчал. Когда мы опять вышли на Кутузовский проспект, он вдруг вознамерился вернуться на Тверскую, однако я его отговорил, ссылаясь на поздний час, о чём сразу же жестоко пожалел. Это был его единственный искренний душевный порыв за весь день, отец хотел что-то сделать и осмелился высказать своё желание, а сын неуместным, пусть и вполне логичным, резонёрством, пресёк его на корню. «Да, конечно, ты прав. Нехорошо выезжать совсем по-тёмному», – с потухшим взглядом смиренно сказал он. Мы в последний раз нырнули в метро, я помог ему с покупкой подарков, он высадил меня возле общежития, пожав напоследок руку и дав стандартные напутствия, и уехал домой. Было почти 11.

Я поднялся в комнату, с грустью ожидая обнаружить в ней второго постояльца, но, к счастью, зря, дверь была заперта, комната внутри темна, все мои вещи лежали на месте. Закрывшись на ключ, я вдруг по едва понятной мне самому причине подпёр ручку стулом, будто опасаясь повторения случая, произошедшего несколько лет назад в гостинице. Хоть нынешняя обстановка являлась совершенно иной, во многом даже диаметрально противоположной, другой сезон, дрогой город, другое помещение, другой я, однако впредь я с маниакальной последовательностью каждый вечер повторял данный ритуал до окончания курсов. Между прочим замечу, что на следующий день, в перерыве между занятиями, со слов одногруппницы, дамы средних лет с плотной фигурой и крашенными рыжими волосами, довольно приятной и открытой в общении, работавшей в министерстве образования соседней области (где по счастливому стечению обстоятельств организация, которая нас обучала, тоже выиграла тендер), выяснилось, почему мы расположились с таким комфортом: здание, в котором мы проживали, являлось студенческим общежитием, и все нормальные студенты, обитавшие в нём в течение учебного года, сдав сессию, разъехались по домам, осталось лишь несколько неудачников, время от времени попадавшихся на глаза то курившими на порожках, то слонявшимися от безделья по коридорам, то толпившимися в чьей-нибудь комнате с шумом и гамом. Этим также объяснялся и странный выбор периода обучения.

XXX