Читаем Люди полностью

Сестра по мере заинтересованности тоже влилась во всеобщий поток, но скорее не из-за переживаний, а за компанию, по молодости и наивности считая, будто обязана повторять действия родителей, и потому никакого существенного вклада не внесла, кроме умножения энтропии. Брат же и вовсе в последнее время редко показывался мне на глаза, мы почти не общались, но, казалось, больше не злился за новогодний инцидент, а просто отдалился, уяснив себе своё место в моей жизни и смирившись с тем, что никогда не имел и впредь не получит надо мной влияния. Наверняка он решил, что я об этом ещё пожалею. К тому же незадолго до моего отъезда Стёпа демонстративно отбыл с женой в отпуск на море на собственной машине-развалюхе через полстраны.

Моя роль в гротескном безумии заключалась в сдерживании проявлений заботы, окончательно выходивших за рамки добра и зла, ибо если я пытался кого-то отговорить от того, что вдруг показалось ему хоть каплю разумным, то наталкивался на обиду и непонимание. Так я вытащил из сумки термобельё и плавки, шерстяные носки и полупрозрачные шорты, годившиеся только для пляжа, зимние ботинки и сандалии, наотрез отказался брать с собой старую, но ещё работавшую микроволновую печь, стоявшую на веранде, которая, по уверениям матери, пригодилась бы для разогревания пищи, тёплое одеяло, электрический чайник, тарелки, вилки и ложки, а ещё утюг навязывавшийся под предлогом того, чтобы «не выглядеть как деревенский оборванец». Я не знаю, о чём они все втроём думали, когда предлагали взять подобное снаряжение, оно бы не вместилось ни в машину отца, на которой он повёз меня в столицу, ни во вполне приличную двуспальную комнату общежития с туалетом и душевой, в которой я поселился по приезде туда, и чья стоимость была включена в стоимость обучения, составляя его немалую часть. Когда я об этом узнал, лишний раз убедился в подвальном уровне нашего сельского чиновничества, грозившего, что мы сами будем нести расходы за проживание в период обучения. Они даже не смогли разобраться в условиях контракта и необходимости их исполнения, предполагая только то, к чему привыкли сами.

XXIX

Стоя на пороге здания на юго-востоке Москвы, я вдруг осознал, в насколько рискованное предприятие ввязался. А если меня здесь не примут? Я буду вынужден снять комнату, на что у меня нет ни времени, ни средств. А если примут, не запросят ли дополнительную плату, скажем, за пользование душем? А с кем поселят? Может, с каким-нибудь вором, пьяницей или наркоманом? Значит я буду ходить грязным, меня могут обворовать или вообще убить. Только сейчас я понял, что не одна мать, вся моя семья суетой, в которой пребывала перед моим отъездом, заглушала страх неизвестности и беспомощности перед будущим, а мне просто выпало счастье не быть столь прозорливым. Но через несколько минут я также понял, какая мы всё-таки неотёсанная деревенщина, совершенно незнакомая с жизнью и ждущая от неё лишь дурного. Подойдя к женщине средних лет, сидевшей на вахте, я назвал себя, дал ей паспорт, она что-то отметила в бумажке, вернула документы, вручила заготовленные ключи от комнаты и безразлично отпустила на все четыре стороны. Отец помог поднять вещи на пятый этаж, дивясь неожиданной приличности места, после чего мы с ним решили проехать в центр, погулять.

Если в прошлый раз на улицах Москвы я чувствовал себя неловко, то сейчас, глядя на отца, мне казалось, что по сравнению с ним я – коренной житель столицы. Такой растерянности и забитости в глазах я не видел ни у кого ни до, ни после этой экскурсии, которую и экскурсией-то сложно назвать. Мы не договаривались ни о том, куда пойти, ни о том, чего посмотреть, просто решили прогуляться, авось заодно натолкнёмся на достопримечательности и завернём куда-нибудь, дабы на них поглазеть. Оставив машину на парковке у метро, спустились под землю. Его страх и оторопь буквально бросались в глаза, и когда отец покупал нам билеты, приниженно обращаясь к кассирше, из чего стало очевидным, что делает он это в первый раз, и когда мы тряслись в вагоне, он не отрывал рук от поручней, я же хвастался тем, как могу стоять без опоры при движении, и когда сильно разволновался, не пропустили ли мы нужной станции, ибо ехали долго, слишком долго по его представлениям, и когда поднимались по эскалатору, и когда проходили мимо музея на площадь. В то время я не был так циничен, как сейчас, лёжа на смертном одре, но даже тогда мне показались чрезмерными его восхищение и патриотическая гордость.

«Такое впечатление, что ты здесь впервые», – заметил я ему, когда он в сотый раз фотографировал башни Кремля, уже ближе к собору Василия Блаженного.

«А? Что? Нет, не в первый раз, но каждый раз, как в первый. Посмотри, сынок, в чём величие России», – и он указал пальцем на двух полицейских, стоявших у ограждения перед мавзолеем, в который выстроилась огромная очередь китайцев.

«Ты имеешь в виду труп посреди страны?»

«Не выделывайся и не порти момент. Давай зайдём в ГУМ и купим что-нибудь нашим женщинам».

«А потом будем полдня таскаться с пакетами?»