В доказательство этой теории по сторонам покачивались на воде самые разнообразные скорлупки, по расчетам Степана, неспособные к положительной плавучести. Иные плавсредства были пусты, прочие — загружены фруктами, плетёными корзинами или пластиковыми бутылями. К гостям отовсюду тянулись руки, иногда для прикосновения, а иногда с приношением. Сначала Степан собирал протянутые бананы и апельсины и складывал их у ног, а потом их стало так много, что он начал их раздавать проплывающим мимо. В ответ ему кланялись и прижимали руки к груди в жесте благодарности.

Дважды у лодочки Степана, словно в качестве напоминания о действительности, выныривали из воды весёлые мордочки совместимых. Приветствовали и ныряли обратно. Одному из подводных тоже достался апельсин.

— Вкусно? — обернулась Чикита к технику из соседней лодки?

— Угу… — Коршак, не разобравшись в разновидностях бананов, сосредоточенно жевал дикорастущий плантар. В центральной и южной Америке такие пекут, как картошку. Но молодёжь всеядна, особенно если нагуляет аппетит. Чикита только пожала плечами, а Оксана понимающе улыбнулась и завернула процессию к ближайшей пристани.

Домой они вернулись на ржавых велосипедах, позаимствованных у жителей ближайшей хижины. Тонкие шины практически не поднимали пыли, и усталые путешественники, прокатившись по дорогам под серенады местных светлячков, прибыли на место вместе с сумерками.

— Что так долго, душа моя? Голубцы остыли! — разразился недовольной тирадой Веня, и на этих словах Степан понял, что показатели ощущений нормальности, принадлежности, постоянства и правильности по какой-то встроенной в него внутренней шкале окончательно зашкалили. До остановки дыхания. Воспоминания о прошлой жизни показались ему далёкими и чужими, и если бы не капитан в лётном комбинезоне с нашивкой «Эскорт», он решил бы сейчас, что прочёл о своих недавних приключениях в увлекательном фантастическом романе.

Глава 4. Переоценка ценностей

Как же так?

Внутренняя борьба. Вот как называлось то чувство, которое испытывала Чикита. Коршак определённо был счастлив. Почему же её саму ни на секунду не отпускает ощущение подвоха? Ну, не могут простые люди стать индифферентными друг другу настолько, чтобы не скорбеть даже о потере собственных детей! Модификация, конечно, не совсем потеря. Это, скорее, разновидность лоботомии. Из того, что рассказывала Оксана, Чикита поняла, что Федерация не лишает изменённых индивидуальности. Вернее сказать, не ставит это целью. А там уж как пойдёт. Для них главное — обезопасить социум от негатива. Непонятно только, выиграет ли социум от такой безопасности. Ведь это не секрет, что прогресс держится на гениальности, а гениальные люди всегда балансируют на грани какой-либо из норм. И не важно, какой именно.

Ладно, допустим, что как двигатель технического прогресса гениальность человечеству больше не нужна. Отпала такая необходимость. Понятно, что этим двигателем давно стали аркилы. А как насчёт искусства? Творчества? И ещё: кто и как определяет безнадёжность перевоспитания? Этот последний вопрос был Чиките особенно близок, ведь пилот-истребитель Ким не всегда была капитаном торгового флота.

— Мама! — прервала её размышления русоволосая девушка в белых одеждах. Незнакомка глядела ей прямо в глаза и улыбалась, и от неё удивительно приятно пахло сеном и костром.

— Я здесь, — спина Оксаны отгородила от Чимэг восторженные серые глаза. Хозяйка снова выглядела по-военному — балахонов и след простыл. Её рельефная мускулистая рука легла на плечо белянки и увлекла её вглубь по коридору.

— Это дочь Оксаны, — милостиво разъяснил царственный Пекарь, услужливо принимая у гостей зонтики. Из него получился бы прекрасный дворецкий, если бы он не был царём.

— Она не узнаёт мать?

— Узнаёт, но, как видишь, путается, иногда. Мы ещё не до конца изучили суть изменений модифицированного мозга, Чикитулик.

Глаза Чикиты вспыхнули: — Не могу поверить, что ты говоришь об этом так спокойно.

— Ну-ну, — засмеялся хозяин дома в ответ на этот нехитрый эмоциональный всплеск, — Привыкай, подружка. Это жизнь. Столовая вниз по коридору, пошли, а то сейчас твой Коршак нас обоих съест.

— Подождёт. Ты мне скажи, Пекарь, ты царь или не царь? Как ты допустил?

Глаза бывшего кока больше не были простодушно хитры. Они стали вдруг холодными и острыми, а ещё в них заиграл немедленно озвученный вопрос: — А что бы сделала ты?

— За дочь? Убила бы, наверное. Во всяком случае, дралась бы до последней капли крови.

— Как интересно! Тебе трудно придётся в Федерации, дорогая. Хотя, после метаморфоза ты будешь думать иначе — интересы общества превыше всего…