Эпизод 27

Линц, 9 июня 1944 года

Семья из пяти человек вышла из поезда, и они вдруг остались в купе одни. Поезд медленно тронулся и поехал дальше. Хелена села к окну, но в такой темноте много она не увидела – только очертания домов вдоль железной дороги. Он сидел прямо напротив и смотрел на нее с едва заметной улыбкой.

– Вы хорошо тут все затемнили в Австрии, – сказал он. – Не видно ни огонька.

Она вздохнула:

– Мы хорошо сделали то, что нам сказали.

Она посмотрела на часы. Скоро два.

– Следующий – Зальцбург, – сказала она. – Он стоит прямо на немецкой границе. А потом…

– Мюнхен, Цюрих, Базель, Франция и Париж. Ты это повторяешь в четвертый раз.

Он наклонился к ней и пожал ее руку.

– Все будет хорошо, вот увидишь. Садись сюда.

Не отпуская его руки, она пересела и положила голову ему на плечо. Он выглядел совсем по-другому в этой форме.

– Значит, этот Брокхард уже успел послать сводку за очередную неделю?

– Да, вчера он говорил, что отошлет ее вечерней почтой.

– А зачем такая спешка?

– Ну, чтобы лучше контролировать ситуацию – и меня. Каждую неделю мне приходилось придумывать для него новые основания, чтобы тебе продлили лечение, понимаешь?

– Да, понимаю, – ответил он, и она увидела, как он стиснул зубы.

– Давай больше не говорить о Брокхарде, – сказала она. – Лучше расскажи что-нибудь.

Она погладила его по щеке, он тяжело вздохнул.

– Что ты хочешь услышать?

– Что угодно.

Рассказы. Ими он привлекал ее интерес в госпитале Рудольфа II. Они были не похожи на истории других солдат. Урия рассказывал о смелости, дружбе и надежде. Как однажды он пришел из караула и увидел, что на груди его лучшего друга сидит хорек и хочет перегрызть ему глотку. До него было метров десять, а в земляном укрытии была кромешная тьма. Но у него не оставалось выбора: он вскинул винтовку и разрядил весь магазин. Хорька они съели на следующий день.

Таких историй было много, Хелена не помнила их все, но помнила, с каким интересом их слушала. Яркие, забавные, хотя некоторые, как ей казалось, не вполне достоверные. Но она им верила, потому что это как противоядие против других рассказов – о потерянных судьбах и бессмысленной смерти.

Пока затемненный поезд, неспешно покачиваясь и подрагивая на стыках, ехал через ночь по недавно отремонтированным рельсам, Урия рассказывал о том, как он однажды застрелил русского снайпера на ничейной полосе, вылез из окопа и похоронил этого большевика-безбожника по-христиански, спел псалом и прочее.

– Я слышал, как русские хлопали мне с той стороны, – говорил Урия. – Так красиво я пел в тот вечер.

– Правда? – со смехом спросила она.

– Лучше, чем в оперном театре.

– Все ты врешь.

Урия прижал ее к себе и тихо запел ей на ухо:

Потом он замолчал и уставился в темное окно. Хелена понимала, что его мысли где-то далеко, и не стала его отвлекать. Она положила руку ему на грудь.

Та-да, та-да, та-да.

Как будто кто-то гнался за ними по рельсам, чтобы схватить и вернуть обратно.

Она боялась. Не столько неизвестности, которая ожидала их впереди, сколько этого неизвестного человека, к которому она сейчас прижималась. Теперь, когда он был так близко, все то, что ей виделось в нем на расстоянии, куда-то пропадало.

Она хотела услышать, как бьется его сердце, но колеса так грохотали, что оставалось просто поверить, что там внутри есть сердце. Она улыбнулась самой себе и почувствовала радостный трепет внутри. Какое милое, прекрасное безумие! Она совершенно ничего не знает о нем – он совсем ничего о себе не рассказывал, кроме разве что этих историй.