Читаем Ходики полностью

…Будучи девой темной (а может и наоборот, как посмотреть), но уж точно – не слишком опытной и образованной, Надежда на одном из занятий по рисунку, которое вел художник Тихий, вдруг разволновалась до чрезвычайности. Тогда, помнится, речь зашла о рублевской «Троице» (а, да! – в их единственном кинотеатре «Темп» крутили в то время самым поздним и единственным сеансом фильм «Андрей Рублев». Мишка Петров из их группы сходил и ни фига не понял. Пришел и поделился. Вот с этого зацепилось и понеслось…). Всегда спокойный и даже меланхоличный Евгений Алексеевич вдруг возбудился так, что размахался руками и припустил по классу, снося ученические мольберты своими нервными ногами.

Вначале он что-то горячо толковал о фильмах Тарковского и о каком-то Сеятеле, потом перешел к русской иконе и поразил Надежду даже не словами своими (тут-то всё было ясно, что ничего неясно), – а случившимся преображеньем.

Тыча в репродукцию «Троицы» длинным, будто обглоданным пальцем, Тихий вдруг принялся вещать Бог знает что! Его ученики отродясь не слыхивали ни о какой такой обратной перспективе, ни о разноцентренности письма, а тем более – надмирности изображаемых святых.

– Смотрите сюда! – зычным голосом призывал их всегда сдержанный учитель. – Изображение строится так, как если бы Мастер, великий Андрей Рублев – хотя бы в кино сходите! – смотрел на разные части иконы, меняя свое место. Видите? Вот здесь, к примеру, и здесь. На иконе Рублева изображены такие части и поверхности, которые просто не могут быть видны сразу. И это не промах иконописца! Это его гениальное открытие. И не только его, а вообще – принцип русской иконописи.

Класс ошалел. Молчали, переглядываясь. Неожиданно возникшая тема так видоизменила учителя, что Надежда будто заново рассмотрела Тихого, прежде не слишком ей интересного.

А Тихий, похоже, говорил уже сам с собой:

– Сделано это неслучайно. Такое изображение формирует представление о мире не как о равномерном бесструктурном пространстве, в котором все тяготеет к одному центру, а о множественности сгустков бытия, существующих по своим законам и вступающих во взаимодействие друг с другом не в качестве пассивного, безразличного материала, но в виде элементов, имеющих внутреннюю упорядоченность и явленную данность.

Это был уже перебор. Слегка ошалевшие подростки, очнувшись, принялись резвиться, в голос передразнивая пламенную речь Тихого про внутреннюю упорядоченность и явленную данность.

Евгений Алексеевич всегда был не силен в объяснении, ему проще было показать, как это делается, да и дисциплина не была его коньком. Поняв, что только что в его исполнении прозвучал глас вопиющего в пустыне, Тихий вспыхнул и резко оборвал тему. С неподражаемой миной велел народу (так он их называл) доставать свои альбомы и приступать к срисовыванию очередной побитой вазы.

Больше он к этой теме не возвращался, а на примирительное предложение старосты Надежды сходить всем вместе в церковь и там под его руководством как следует рассмотреть все эти перспективы и центры резко ответил, что церковь – не музей и кучей туда не ходят, а если идут, то по одному и совсем по другому поводу.

Надежда почувствовала себя маленькой и глупенькой. Но урок не забыла. На следующий день отправилась в библиотеку и попросила подобрать ей литературу по русской иконе. Ей принесли два альбома – один «По залам Третьяковки», другой «Шедевры мирового искусства». И в том, и в другом содержалось краткое описание выставлявшихся в музеях икон. Ничего такого, о чем говорил Тихий, там не было.

 адежда долго еще вспоминала слова Евгения Алексеевича:

– Как он сказал? Истонченная телесность? Ба! Да это же и к нему самому относится! Ведь тоньше некуда. Причем не в аппетите дело, это тоже, видимо, какой-то принцип, о нем он тоже что-то тогда говорил… Как это он выразился?

 И Надежда, обладая завидной памятью, воспроизвела почти точно: «Отрицание того самого биологизма, который возводит насыщение плоти в высшую и безусловную заповедь».

– Вона как! То есть, получается, – сообразила девушка, – отрицание меня, моих родителей, вообще всех моих земляков, которые и не думают истончаться. Наоборот.

Надежда по-бабьи покачала головой:

– Боже, как же трудно бедненькому живется! Такой худой и такой умный! Нет, долго он у нас в Городке не протянет, его тут схавают. Мы и схаваем. А ведь он не малохольный, он просто другой. Посмотреть бы на его картины, наверное, хорошие пишет. И глаза у него были хорошие, чистые, беззащитные, когда он про иконы рассказывал. И ничего он не дистрофик, он… истонченный! И вообще говорил с нами как с хомо сапиенсами, а многие из нас даже и в церкви-то ни разу не были. Атеисты, комсомольцы, пэтэушники. Нашел перед кем распыляться! Да и не в церкви дело. Где он – и где мы… все.