Читаем Ходики полностью

Одним словом, питались горожане грамотно, диетами себя не изводили. Милые женщины, при сидячей заводской работе на сборке, запуске и контроле, при такой справной еде про модную ныне напасть – анорексию – и слыхом не слыхивали. Грудь, животик и попка местных часовщиц были частями выдающимися, как бы сейчас сказали — брендом, а может, даже и трендом завода. Одним словом, местные дамские прелести были ничуть не меньше знамениты, чем железные ходики с гирями.

Многоэтажек в Городке не было, их начали строить лишь в 70-е, когда часовой завод разросся до всесоюзного масштаба, и шесть новых домов на городской окраине поднялись аж до пятого этажа. Надо признать, что частный сектор и до этого строительного бума выглядел неплохо: дома без удобств, но побелены; газ не проведен, но наличники покрашены; ванны нет, но по субботам на задах огородов дружно пускают дым самопальные баньки; про дизайнеров не слышали, но в палисадниках радуют глаз разноцветные георгины, мальвы и прочая флора, в полном соответствии со временем года.

Городок был симпатичный, трудовой. Может, потому в свое время и был он выбран советским руководством, которое в самый разгар войны решило выпускать сугубо мирную продукцию, что, конечно, не могло не сказаться на подъеме энтузиазма и патриотизма, и не только в Городке, но и во всей тяжело раненной стране.

Наращивая каждый год производство своего фирменного товара, Надины земляки потихоньку отлаживали быт своего Городка, который, в отличие от завода, не требовал особых скоростей. Первый автобус был пущен здесь в конце семидесятых, а к концу перестройки первым же куда-то и подевался. Жители пропажи не заметили, потому что с незапамятных времен передвигались пешим ходом, в крайнем случае – на великах, пугая громогласные гусиные колонии, пробирающиеся по проезжей части улицы к разбросанным там и сям прудам, в которых утей было больше, чем воды.

…Сколько помнила себя Надежда, ее взросление было связано со временем-и-часами. Вот так, в одно слово. В каждой комнате и на кухне висело у них по ходикам – подарки родителям, ветеранам производства, от руководства завода за ударный труд. Раз в неделю отец подтягивал гири, заботливо смахивая пылинки, и озабоченно качал головой, если обнаруживал вдруг минутную неточность.

У Нади в ее комнате за время отвечала одноглазая кукушка, которая выскакивала из своего убежища, как черт из табакерки. Истерично прокуковав положенное, она быстро успокаивалась и, довольная, что опять напугала хозяйку, захлопывала дверцу до следующего явления.

Время для маленькой Нади было чем-то живым и домашним, как та взбалмошная птичка. И даже когда в пять лет она разобралась с кукушкой, в смысле свернула-таки ей шею, – всё равно растущий, как на дрожжах, часовой завод еще долгое время был для Надежды чем-то одушевленным. Он кормил людей, строил для них квартиры с удобствами. Был строгим, но разумным, ему все подчинялись; он управлял человеческими потоками, которые мелькали перед Надиными окнами, как прилив и отлив: утром на завод, а вечером по домам. Он заботился о людях: открывал детсадики, пионерские лагеря, даже Дворец культуры с белыми колоннами для них построил.

Время шло. Родители Нади постарели и вышли на пенсию. А сама Надежда превратилась в справную девушку. Чуть диковатую, потому что чересчур домашнюю. Любимица, поздний, не чаянный уже ребенок.

Мать родила Надежду, когда ей минуло сорок, по тем временам факт неслыханный, вопиющий, почти скандальный. Тогда и 22-летние женщины в роддомах именовались старородящими. Что уж говорить о сорокалетней. Про это даже в местной газете «Вперёд!» в рубрике «Вы не поверите!» заметку написали и фотографию поместили: смущенная от счастья и свалившейся славы престарелая мать с огромным белым свертком на руках. А рядом, наполовину прикрытый цветами, примостился отличившийся отец.

Девочку по-другому назвать просто не могли. Это была многолетняя родительская надежда, которая их не разочаровала. Надо ли говорить, что престарелые родители в дочке души не чаяли. Они баловали ее и как дочку, и как внучку, и как всё на свете. Но как ни старались почему-то не испортили дитя своей любовью. Надя вообще росла подарочным ребенком – не болезненным, не вредным, не капризным, а прямо наоборот. В школе училась хорошо, родителей не огорчала. Увлечение у нее тоже было тихое – она постоянно рисовала. Дисциплинированно ходила три раза в неделю во Дворец культуры, в изостудию, и там регулярно делала успехи, во всяком случае, ее рисунки постоянно висели в фойе на выставке лучших детских работ. Старики ею гордились изо всех сил.