Читаем Кассия полностью

– Нет, – Феофил, полулежа на ковре, посмотрел ей в глаза. – Он сам попросил меня перевести его отсюда. Сказал, что не в силах выдержать искушения.

Императрица ощутила, что краснеет.

– Дерзость не идет тебе, Феодора, – сказал императора чуть насмешливо. – Я всё знаю о той твоей затее. Если ты хотела заставить меня ревновать, то напрасно. Я, честное слово, был бы рад, если б ты могла быть счастлива… Но увы! «Когда б не боги, злой беде не быть…» Жаль мне очень этого юношу.

– А меня не жаль?

– Жаль. И ты это знаешь.

Феодора поднялась, прошлась до двери и обратно и остановилась перед мужем.

– Уж лучше б ты ненавидел меня, чем эта жалость!

– Лучше? – он пристально взглянул на нее. – Тогда бы я не смог давать тебе даже того, что даю. Ты была бы рада?

– Нет, – она опять покраснела. – Но вообще-то… ты и этого мне даешь не так уж много! И… это унизительно!

– Унизительно служить мне «подстилкой»? А быть не в силах обходиться без нее – не унизительно, по-твоему? Но твоя затея с Евдокимом показала мне, что нам обоим лучше смириться с таким унижением. Вот я и смиряюсь, – он усмехнулся и, помолчав, продолжал: – «Не так уж много», говоришь? Да, тебя всегда это огорчало, но я ведь не хотел как раз потому, что думал – это разврат и ничего более, – он поднялся, подошел к жаровне и поворошил угли. – Ссорились мы с тобой или мирились, мы хотели друг друга… С первой брачной ночи! Но я думал, что это всего лишь зов плоти, а ты… Ты теперь так уверена, что ты для меня – всего лишь «подстилка»…

– А разве нет?

Феофил не ответил. Огненные переливы углей бросали на его лицо красноватый отсвет. Феодора молча смотрела на него. Что означают его слова? Если она для него – не только «подстилка», то кто тогда? Если не только, то почему он тогда не сердится на нее из-за истории с комитом, не ревнует?.. Опять ничего не понятно!..

– Неужели ты нисколько не рассердился на меня?

Он взглянул на жену.

– За Евдокима? Нет.

– Значит, ты и правда совсем равнодушен ко мне!

Феофил вдруг подошел к ней и сказал, глядя в глаза:

– Это не так. Какая-то моя часть тебя любит. Например, тело, – он взял ее руку и поцеловал чуть выше ладони, там, где билась синяя жилка.

– Да, как «подстилку»!

Она попыталась вырвать у него руку, и он выпустил. Но в следующий миг уже держал августу в объятиях.

– Как заметил Иоанн Лествичник, «всё на свете ищет сродного себе – червь червя, брение брения, и плоть сия страстно желает плоти»… Моя плоть любит твою, Феодора. Это уже лучше, чем ничего, не правда ли?

Она смотрела ему в глаза и молчала. Он иронизировал, но – в этот миг она поняла это – не над ней, а над собой. И он чего-то не договаривал.

– Вот так-то, – сказал он, отпуская ее. – А что до Евдокима и этой истории… Ты знаешь что-нибудь о Марке Аврелии?

– Я читала про него у Евсевия Памфила в «Церковной истории»…

– И то хлеб, – Феофил усмехнулся. – Так вот, он говорил, что большего порицания заслуживает проступок, связанный с наслаждением, нежели связанный с горем. Мне и в голову не пришло сердиться на тебя.

– Или уж ты злодей… или святой!

– Ни то, ни другое. И даже не стоик. Хотя я всегда стремился подражать Аврелию…

– Что ж, ты был бы доволен, если б я тоже читала… этого Аврелия, Платона, Аристотеля… и говорила бы с тобой о них?

Он посмотрел на нее долго и странно, сказал:

– До вечера, моя божественная августа! – и вышел из покоя.

На второй седмице Великого поста синкелл при очередной встрече в «школьной» протянул императору свернутый в трубочку пергаментный лист и сказал:

– Думаю, тебе будет приятно спеть это вместе с хором на Страстной, государь.

Феофил развернул пергамент, на мгновение замер, удивленно взглянул на Иоанна, отошел к окну и долго стоял там, перечитывая стихиру.

– Ты встречался с ней? – спросил он, обернувшись к игумену. – Вот не ожидал!

– Это вышло, так сказать, случайно, – чуть улыбнулся Грамматик, – но промыслительно. Госпожа Кассия тоже нуждалась в уроке философии. Ее духовные наставники, как видно, не смогли помочь ей прочесть акростих жизни.

– Вот как!.. А ты… смог?

– Надеюсь. Ты думал о том, каково ей пришлось после вашей встречи, августейший… Хотя ей было нелегко, но это было необходимо для того, чтобы она, как и ты, поняла то, что ей нужно было понять. Она тоже очень тревожилась за тебя, но я ее успокоил. Эту стихиру она написала по памяти, по моей просьбе, для тебя.

Феофил еще раз перечел стихиру и взглянул на синкелла.

– Просто чудеса! Что же… значит, мать игуменья не отказалась получить духовный совет… от «еретика»?

– Что госпоже Кассии не свойственно, так это узость ума, – Иоанн улыбнулся.

Император помолчал и задумчиво проговорил:

– А ведь еще не так давно при мысли о ней я страдал и роптал на то, что в моей жизни было всего три часа счастья…

– Ты становишься мудрее, августейший. А «из всего, что дает мудрость для счастья всей жизни, величайшее – это обретение дружбы».

– Но Аристотель говорил, что недостаток общения убивает дружбу… Видно, он и здесь был бо́льшим практиком, чем Платон, сказавший: «всегда помня о своем друге, где бы тот ни был – далеко или близко»…