Читаем Кассия полностью

Феодора медленно отошла от двери, опустилась в кресло и тупо поглядела на противоположную стену. «Он меня совсем не любит! – подумала она. – Он меня никогда не любил, нисколько! – она закрыла глаза. – Он всегда любил только ее!» Если б она могла разлюбить его, чтобы не мучиться так! Но она не могла. Невыносимая боль заливала душу, и не было избавления…

Время шло, приближался Рождественский пост, а Феофил ни разу не приходил к жене по ночам, хотя незадолго до того, как он посетил Кассиину обитель, они с Феодорой решили, что пора обзавестись еще одним ребенком… Император больше не заходил к августе и после выездов в Город. Если они и виделись теперь, то только во время богослужений, церемоний или трапез, всегда при свидетелях, никогда наедине. Когда Феофил приходил повозиться с младшей дочерью, он всегда, поздоровавшись с женой, заводил разговор с няньками или кувикулариями, давая понять, чтобы они не уходили, а если императрица сама отпускала их, почти сразу прощался и уходил тоже; старшую дочь он просто уводил с собой гулять.

Феодора мучилась от страсти, от ревности, от обиды, не спала ночами, но не хотела просить прощения у мужа, хотя довольно скоро убедилась, что, пожалуй, поторопилась обвинить его: слуги, которым она поручила следить за входом в Кассиин монастырь, изо дня в день доносили, что никто из мирских людей во врата обители не входил, а обычные пути выездов императора по-прежнему пролегали в стороне от этого монастыря, и он уже никогда не выезжал с такой маленькой свитой, как в тот день, когда решил «проверить, как работает охрана»… Сама игуменья за полтора месяца только один раз покидала стены обители и заходила в Книжный портик, но император в это время уже вернулся после выезда в Город и находился во дворце.

Получалось, что подозрения императрицы были напрасны. Но почему тогда Феофил смутился, когда она спросила про перстень? Что он делал у Кассии в тот день?.. Феодора в тоске ходила молиться в Фарский храм ко всем службам, но облегчения не получала… Она стала чаще доставать из сундучка иконы, прикладываясь к ним и молясь о том, чтобы ее отношения с мужем уладились и ей стало бы понятно, как вести себя дальше.

Но и тут августу подстерегало новое испытание: однажды Дендрис, императорский шут, подсмотрел за тем, как она молилась перед иконами. Этого низкорослого человечка, хромавшего на обе ноги и заикавшегося, держали во дворце для увеселений, поскольку он очень смешно умел передразнивать придворных и виртуозно подражал пению и крикам разных птиц. Шут был евнухом и потому свободно бродил по всему дворцу, совался везде и, хотя частенько получал тычки, не прекращал любопытствовать. Дендрис никогда не видел икон, поскольку вырос при иконоборчестве и жил сначала в бедняцком квартале в Эксаконии, а потом попал ко двору. Его взял во дворец император, после того как однажды, будучи в Артополии и, по обычаю, спрашивая о ценах на товары, явственно услышал соловьиное щелканье; удивленный, Феофил стал оглядываться вокруг, и один из торговцев сказал ему, что «это тут один дурачок забавляется», и вытащил Дендриса за ухо из-под прилавка. Оглядев его и хмыкнув, император спросил, что еще он умеет, и тот принялся петь и кричать, изображая то сову, то журавля, то воробья, то чайку, да так похоже, что привел в восторг всю свиту василевса. На другой день певун уже бродил по дворцу в шелковых одеждах, то и дело осматривая себя и прищелкивая языком…

Увидев у императрицы иконы, он подбежал к ней с криком:

– Ой, мамочка, ч-что это? – шут звал ее «мамой».

В первый момент Феодора смутилась, но тут же нашлась и ответила:

– Это мои дорогие куклы, я их очень люблю!

Император в это время обедал с избранными синклитиками и придворными. Когда Дендрис вбежал к ним, горланя по-петушиному, Феофил с улыбкой спросил:

– Где ты был, петушок,?

– О, августейший, – пропищал шут, – я б-был у мамочки, м-мамочка играла в к-куколки, она их ц-целовала, красивые т-такие куколки, на з-золотых досточках!

Сотрапезники принялись украдкой переглядываться, император нахмурился, отослал вон шута, а после обеда отправился к жене и, выслав кувикуларий, сказал, в упор глядя на Феодору:

– Дендрис сообщил нам за обедом, дорогая, что на тебя напало молитвенное рвение, доведшее тебя даже до иконопоклонства. Так вот, я пришел довести до твоего сведения, что чрезмерное благочестие меня всегда пугало. Впрочем, ты и сама давно должна была это понять.

Императрица вспыхнула, растерянно глядя на мужа, но быстро оправилась, вздернула подбородок и сказала:

– Я, право, не понимаю, о чем ты, дорогой. Дендрис забегал, когда мы со служанками были у зеркала, я примеряла новую тунику. Может быть, этот дурачок принял за иконы наши отражения? С него станется, он ведь помешанный!