Читаем Кассия полностью

Император окинул ее взглядом с головы до ног, окончательно смутив, и, наконец, прошел вперед, не сказав больше ни слова. Придя к себе, он лег на постель и вытянулся, заложив руки за голову. Все те два с небольшим месяца, что прошли после встречи с Кассией, он провел в состоянии, похожем на горячку. И если днем он отвлекался на разные дела и разговоры – впрочем, то и дело уплывая мыслями, особенно во время церемоний и за богослужениями, – то ночи были невыносимы. Несколько раз он порывался пойти на исповедь к патриарху, но мысль, что придется рассказать о Кассии, останавливала его: это было всё равно, что раздеться перед толпой народа. Конечно, он мог бы просто сказать Антонию, что едва не пал с женщиной и ограничиться этим, мог бы даже не упоминать о том, что это была монахиня – в конце концов, женщина всегда женщина, независимо о того, какие на ней одежды… Но это была бы не та исповедь, в которой он нуждался.

Казалось бы, пришла пора исполнить обещание, данное синкеллу, и пойти на исповедь к нему, ведь «маневр» осуществился… Несколько раз при встречах с Иоанном император был на грани того, чтобы попросить его об исповеди, но так и не сделал этого, хотя видел, что игумен догадывается о случившемся. Может быть, если бы Грамматик заговорил первым, задал «наводящий» вопрос, Феофил решился бы… Но Иоанн молчал, а императору было больно, и то самое страдание, которое он надеялся облегчить через исповедь, не пускало его туда: казалось, начни он рассказывать о происшедшем, станет еще больнее… В то же время исповедь подразумевала сожаление о содеянном, самоосуждение, отношение к случившемуся как к чему-то недостойному христианина, чуждому благочестия, как ко злу, бесовскому наваждению – покаяние подразумевало намерение исправиться и впредь избегать сделанных грехов…

Именно эти последние соображения более всего останавливали Феофила, потому что он ни на миг не пожалел о том, что совершил в келье Кассии, и был уверен, что, представься новая возможность, он не только сделал бы то же самое, но и довершил бы то, от чего удержался. Если он о чем и жалел – отчаянно и притом совершенно не краснея, – то о том, что не овладел ею: «Зачем я не настоял на своем?! Хоть раз в жизни мы насладились бы друг другом!..» Воспоминание об остановившей его иконе теперь не вызывало у него ничего, кроме раздражения. Уходя от жены в тот день, когда он чуть не ударил ее, император с горечью подумал, что вся та жизнь, которую он – как будто бы, довольно успешно – пытался построить в последние годы, рухнула навсегда, но эта горечь почти сейчас же ушла: после пережитого во время встречи с Кассией всё то, что он прежде готов был счесть за счастье, выглядело бледным пятном, смытым волнами следом ноги на прибрежном песке, нелепостью, недостойной вспоминания… Он отдал двенадцать лет за три часа – и, как думалось ему, отдал за эти три часа и все те годы, которые ему еще было суждено прожить, – но, несмотря на терзавшую его боль, особенно при мысли, что всё кончено и больше уже ничего никогда не будет, кроме воспоминаний, он не мог жалеть о случившемся. Напротив, он считал происшедшее даром судьбы – ведь он узнал, что когда-то выбрал правильно, единственно возможным образом, что платоновские «половины» существуют, что его любят так же, как любит он, что внутренняя близость и связь с Кассией, едва не сочтенные им «фантазией», быть может, более реальны, чем всё, что происходило и происходит в его жизни… В чем же он должен был каяться? О чем сожалеть?

Но если сознание совершенного внутреннего сродства между ним и Кассией утешало в страданиях, причиняемых мыслью о том, что «больше уже ничего не будет», то телесное вожделение укротить было не так-то просто. Император не однажды подумывал о том, что надо примириться с женой, тем более, что он обидел ее совершенно немилосердно и она, конечно, ужасно страдала, а ее выпад против Кассии был вызван ревностью и заслуживал прощения… Но целовать ее после Кассии? Ласкать ее, не только не питая к ней даже малой толики любви, но зная, что и в будущем никакая любовь к ней невозможна? Да еще при том, что она сама знает, что он не любит ее?.. Чем это будет отличаться от похода в блудилище?!..