– Вот как? – император несколько мгновений смотрел на жену. – Великолепно! Но вот что я тебе скажу, дорогая: мне, знаешь ли, всё равно, как часто ты глядишься в зеркало, но потрудись, чтобы посторонние не были свидетелями твоего самолюбования. Особенно такие люди, которые могут, нимало не усомнившись, сообщить об этом в слух всего двора! – закончил он гневно и, резко развернувшись, вышел.

Это был единственный раз, когда Феофил говорил с Феодорой наедине после ссоры из-за перстня. Императрица после этого целый месяц даже не открывала сундучок с иконами, а Дендриса, когда он снова появился в ее покоях, хорошенько отшлепала и сказала, что если он еще вздумает кому-нибудь рассказывать о «куклах», она позаботится о том, чтобы ноги его больше не было во дворце.

Семейный ужин накануне Рождественского поста прошел почти в полном молчании: император смотрел куда-то в пространство, императрица внимательно изучала содержимое собственной тарелки – правда, больше на вид, чем на вкус, – Елена время от времени грустно взглядывала то на брата, то на августу, болтала только Мария, да Дендрис всё время встревал с разными шуточками и, поглядывая на императрицу, громко бормотал: «Ч-чахнет цветочек, с-сохнет цветочек…» – а потом вдруг убежал и, воротясь с охапкой засохших цветов, бросил ее на колени императору.

– Оставь свои глупости! – сказал Феофил раздраженно.

– Г-государь, – подобострастным голосом прогнусавил шут, – если ц-цветы не п-поливать, они з-засыхают, – и покивал головой в сторону Феодоры.

– Иди вон, дурак! – ответил император, не глядя на жену.

«Нашел цветочек!» – подумал он про себя. И опять перед ним встали синие глаза… Листы пергамента, исписанные красивым почерком… Книги, которых касалась ее рука… Тетрадь с ее стихами… Стихира с мелодией – он всё пытался вспомнить ее и не мог… Кассия в его объятиях… Нежные губы, упругая грудь под черным хитоном… Глаза, в которые он больше никогда не посмотрит… Женщина, которая могла бы – должна была! – принадлежать ему и душой, и телом, женщина, созданная для него!..

«Когда-нибудь мы поймем, зачем».

Когда?..

13. «Императору не отказывают»

В начале поста императрица, по просьбе своей сестры Софии, взяла в услужение новую кувикуларию – двоюродную племянницу Константина Вавуцика. Девушка была очень красивой – стройная, изящная, с каштановыми волосами, с удивительными глазами переливчатого серо-голубого оттенка: на свету они казались почти голубыми, а в сумерках и при свете огня синими. Когда Феодора впервые увидела ее, она ощутила неясную тревогу: Евфимия кого-то ей напомнила, но кого?.. Впрочем, уже на другой день августа позабыла о своем беспокойстве: ее поглощали мысли об отношениях с мужем, и она почти не могла думать об окружающих, даже с детьми обращалась рассеянно. Впрочем, для ухода за Феклой были няньки, а Марии было уже одиннадцать лет, и она бо́льшую часть времени общалась с Еленой, не особенно страдая от материнского невнимания, тем более, что отец нередко проводил с ней свободные часы: они обсуждали книжки, прочитанные девочкой, иногда читали вместе, гуляли по паркам, играли в мяч, а этим летом Феофил стал сам учить дочь ездить верхом. Конечно, Мария огорчалась из-за ссоры родителей, но надеялась, что со временем всё наладится, и каждый вечер перед сном молилась Богу, чтобы Он «помирил маму с папой».

Император впервые столкнулся с новой кувикуларией жены в первый день декабря, возвращаясь из покоев Феодоры, куда заходил поиграть с Феклой. Евфимия попалась навстречу василевсу в коротком переходе между внутренним покоем и приемной, поклонилась, а когда подняла глаза, он вздрогнул и на мгновение замер, глядя на нее. Девушка вспыхнула и, опустив взор, тихо проговорила:

– Государь, позволь мне пройти. Августейшая ждет меня.

– Разумеется, госпожа… как твое имя?

– Евфимия, государь, – она снова посмотрела на него и покраснела еще больше.

– Ты недавно служишь у августы?

– Да, августейший, всего десять дней, как я стала кувикуларией.