Весь нынешний день предстал перед Евдокимом в ином свете. Действительно ли государь хотел только проверить, насколько истинны доносы? Мысль была столь дерзкой, что комит испугался и тут же укорил сам себя за нечестивый помысел. Мог ли государь солгать, ведь он сам сказал, зачем идет в обитель, да и монах этот подтвердил то же! Но… этот ладан! Это раздумье императора, прежде чем он вошел сюда!.. Боже! Нет, нельзя думать о таком!.. Евдоким сжал голову руками, закрыл глаза и принялся молиться, чтобы отогнать помыслы, роившиеся у него в мозгу. Он не знал, сколько просидел так, и очнулся от голоса императора над своей головой:

– Что с тобой, Евдоким?

Молодой человек вскочил и хотел ответить, но, взглянув в лицо василевсу, не смог сказать ничего. В его уме возник ответный вопрос, который он никак не смел задать: «А что с тобой, государь?» Но император прочел в глазах Евдокима этот немой вопрос – и отвернулся, не сказав ни слова. Они сели на коней, и Феофил спросил, не глядя на каппадокийца, долго ли он был в обители. Получив ответ, погладил бороду, – тут-то комит схол и заметил, что перстень с его руки исчез… А потом, вместо скорого возвращения во дворец, как предполагалось с утра, эта долгая прогулка в полном молчании…

Евдоким стоял у колонны в храме, закрыв глаза, и волнение душило его. Только что он впервые в жизни солгал – солгал женщине, которую любил, – солгал, чтобы скрыть от нее правду о том, кого любила она… Какую правду?!..

«Господи, неужели это совершилось?..»

12. Исповедь

К вечерне Кассия пришла внешне почти спокойная, в нескольких словах сообщила сестрам, что император приходил из-за их иконопочитания, видимо, по доносу, но гнать их за «ересь» не будет.

– Похоже, – сказала Кассия, – он не такой уж упорный иконоборец, как о нем говорят, – а сама подумала: «Если б они знали, зачем он приходил на самом деле и о чем мы говорили!..»

Руководить хором она поручила Анне, а сама встала впереди за колонной, где ее не могли видеть сестры. Никто не видел, как она молилась, но сестра Марина, подметавшая в храме после службы, заметила, что пол на том месте, где стояла игуменья, был закапан слезами. «Матушка, наверное, молится за нас и за обитель, – подумала она, – а мы… Мне бы так о своих грехах плакать!..»

После вечерни было прочитано слово из «Лествицы» – очередное, не выбранное нарочно, но оно оказалось словом пятнадцатым, о целомудрии.

– «Не верь во всю жизнь твою этому бренному телу, – читала Кассия, – и не надейся на него, пока не предстанешь Христу. – Кто хочет бороться со своей плотью и победить ее своими силами, тот тщетно подвизается, ибо если Господь не разорит дома плотской похоти и не созиждет дома душевного, то напрасно бдит и постится думающий разорить…»

Слово оказалось кстати и для сестер: как узнала игуменья в тот же вечер во время исповеди, для многих из них посещение обители императором стало искушением – слишком он был красив…

– «Испытаем, прошу вас, кто больше пред Господом: умерший ли и воскресший или никогда не умиравший? Ублажающий последнего обманывается, ибо Христос умер и воскрес; а ублажающий первого увещевает умирающих, то есть падающих, не предаваться отчаянию…»

«Вот, они слушают и размышляют о своих грехах, – думала Кассия. – А я, поставленная их учить… Что я сделала!..» Голос ее несколько раз дрогнул во время чтения, но сестры, если и заметили, приписали это тому, что игуменья, конечно, всё еще была взволнована встречей с императором и «страшным» разговором…

Когда чтение закончилось, Арета спросила, можно ли сестрам сегодня приходить на откровение помыслов, как обычно: ведь был «беспокойный день», и возможно, матушка не захочет их принимать? Вопрос застал игуменью врасплох, хотя она сумела не выдать своей растерянности: Кассия даже позабыла, что сегодня был один из дней, когда сестры приходили на исповедь, и теперь не знала, что ответить. Конечно, ей не хотелось показывать, что встреча с императором стала для нее чем-то из ряда вон выходящим, и в то же время она не чувствовала в себе ни сил, ни дерзновения принимать исповедь сестер после того, что случилось. Но… нет, отступать нельзя. Раз взялась за руководство, надо руководить. Что случилось, того не изменишь, надо жить дальше…

– Да, – кивнула она, – можно приходить.