Читаем Кассия полностью

Кассия сознавала, что если б он не отпустил ее сейчас, то ее сопротивления хватило бы ненадолго… вообще ни на сколько не хватило бы. Она еле сдерживалась, чтобы не шагнуть вперед, очутиться в его объятиях и отдаться страсти, не думая больше ни о чем. Икона Богоматери, взгляд на которую остановил Феофила, была у нее за спиной; она видела перед собой только лицо того, к кому влеклась душой, телом, мыслями, чувствами, желаниями… Страсть и боль от того, что уже второй раз в жизни надо проститься с ним, раздирали ее. Бичевание? Она, кажется, была бы рада, если б ее бичевали – как можно сильнее, чтобы боль от ран хоть немного заглушила эту страсть… Пусть бы истерзали ее тело, всю эту красоту… из-за которой одни бедствия на этом свете!..

– Я этого не боюсь, Феофил… Пострадать за православие было бы радостью! И это послужило бы мне во искупление греха… Но ты этого не сделаешь… И мне предстоит тяжелая борьба… особенно теперь…

Лицо ее покрылось бледностью. Она внезапно осознала, что́ она сделала, и какая борьба ее ждет – теперь, когда она уже отчасти вкусила того запретного наслаждения, которого до сих пор не знала… Экстаз, охвативший ее, ощущение безвременья, когда нет никого и ничего вокруг, а только она и он – всё это внезапно окончилось. Потолок кельи стал как будто ниже и давил на нее – преступницу, превратившую святую обитель… в блудилище!.. И в то же время при мысли, что Феофил сейчас уйдет и она его больше не увидит, хотелось умереть.

Ее глаза потемнели от боли.

– Всё было решено еще до того, как мы встретились в портике, – проговорила она.

– Но зачем вообще тогда всё это было нужно?! Бессмысленное страдание!

– Не бывает страданий без смысла… Когда-нибудь мы поймем, зачем… Расстанемся по-хорошему, государь, – произнесла она совсем тихо. – Так будет лучше для нас обоих.

Они молча смотрели друг на друга, трепеща от страсти, разрываясь от боли, – на противоположных краях непреодолимой пропасти. Они читали в глазах друг друга и, может быть, в эти мгновения проживали всю ту жизнь, которая уже никогда не могла настать…

Наконец, император произнес:

Он уже шагнул к двери, но вдруг остановился и, резко развернувшись, снова посмотрел на игуменью в упор.

– А знаешь ли ты… Вот ты тут спасаешься, да? Монастырь такой у тебя… красивый, всё так благолепно, чинно… Но знаешь ли ты, что всем этим ты обязана мне – «еретику», «проклятому иконоборцу», «извергу», «антихристу» и как там еще называете вы меня?

Она хотела что-то сказать, но он не дал ей заговорить.

– Да, ты не называешь, но другие… Так вот, именно я, «проклятый еретик», уже шесть лет не даю разогнать твою обитель! Патриарх впервые пожаловался на вас, когда еще и года не прошло после постройки монастыря! С тех пор у меня набралась уже целая кипа доносов… Я всё знаю, и что вы распространяете писания Феодора и Никифора, поношения на моего отца и крестного, и храм я ваш видел, и Мансура в библиотеке… Я давно мог бы приказать заточить тебя с сестрами куда-нибудь в Преторий! А мог бы и другое… Знаешь ли ты, что когда мой отец взял в жены Евфросину, у меня был сильный соблазн последовать его примеру? Думаешь, ты смогла бы противиться императорской воле? Мне стоило бы только приказать доставить тебя во дворец… И ты бы сдалась, Кассия!.. Когда-то я дал тебе свободу выбрать… А зря, кажется! Ведь тебе это счастья тоже не принесло! – его губы чуть искривились, и при виде этой вымученной усмешки Кассии стало еще больнее. – Но я не тронул твой монастырь, не стал извлекать тебя отсюда… чтобы так и остаться «зверем» и «проклятым еретиком», да?

– Нет!.. Ты… ты гораздо, гораздо лучше меня! Ты даже не понимаешь, какой ты… хороший…

Она опустила голову, потом опять взглянула на него, губы ее задрожали.

– Пусть Господь отблагодарит тебя за всё то добро, какое ты сделал нам…

– Отблагодарит?! – он усмехнулся. – Он уже «отблагодарил» меня раз и навсегда, отняв единственную женщину, которая была мне нужна! И вот, сейчас я уйду… буду опять «подвизаться во благочестии»… Опять терпеть эту пытку, бесконечно! И эта му́ка теперь станет еще во сто крат невыносимее… Хороша благодарность!

Она прижала обе руки к груди и какое-то время гдядела на него, а потом тихо спросила:

– Феофил, ты помнишь историю святого Пимена и его матери?

– Как она приходила к нему повидаться, а он не открыл ей дверей?

– Да. Помнишь, что он сказал ей? «Где ты хочешь видеть меня – в этой жизни или в будущей?»

– Помню… Что ж – встретимся на небесах? Так, что ли? А как же моя «христоборная ересь»? – он опять усмехнулся.

– Я верю, что Господь вразумит тебя, государь!