Читаем Кассия полностью

Что Царственный Город должен готовиться к нашествию бунтовщиков, стало окончательно ясно ближе к осени. В июле войско Фомы, воспользовавшись безлунной ночью, от прибрежного селения Оркосия переправилось через Геллеспонт во Фракию. Фома не остановился и тогда, когда император прислал ему голову «Констанция». «Сын Константина», оставленный в Азии, получая от «отца» одну за другой вести о том, как успешно мятежники продвигаются к Пропонтиде, впал в мечтательное настроение. Он нашел некоего прорицателя – бродячего монаха, шатавшегося по окрестным селениям, изображая провидца и произнося разные речи, которые можно было истолковать несколькими, часто взаимоисключающими способами, – и вопросил его, как окончится предпринятое Фомой дело. Монах долго стоял с закрытыми глазами, изображая погруженность в молитву, и, наконец, твердо заявил, что «Константин победит всех врагов своих». «Констанций» осыпал «провидца» золотом и принялся во всеуслышание разглагольствовать перед своими воинами, что вскоре они вступят в столицу. Но не прошло и месяца, как «сын» мятежника, беспечно ехавший верхом вне войскового строя, попал в засаду, устроенную Олвианом. Стратиг Арменьяка отрубил «Констанцию» голову и послал ее императору, а Михаил переправил ее «отцу». Фома приказал похоронить голову с царскими почестями и от своего замысла не отступил. Перейдя через Геллеспонт, он нашел поддержку, в первую очередь, у местных славян, а затем и у прочих жителей. Несмотря на то, что незадолго до появления мятежников Михаил лично объехал Фракию и призвал граждан выступить против бунтовщиков, не щадить крови, выполнить свой долг и не посрамить ни верности императору, ни собственной доблести и мужества, увещания эти имели мало успеха: как только из Азии хлынуло огромное войско Фомы, почти все сочли за лучшее не сопротивляться этой «саранче», ведь не было никакой уверенности, что мятежник вскоре не войдет в Константинополь…

Тут «Константину» опять повезло. В то время на одном из Кикладских островов жил в изгнании Григорий Птерот, племянник убитого императора Льва. Когда Михаил был венчан на царство, Григорий явился к новому василевсу не с прославлениями, а с укорами, обвиняя в убийстве. Михаил, хоть и разгневался, обошелся с ним поначалу кротко, уверяя, что не хотел смерти Льва, сказал, что «видит море отчаяния и глубину горя» Птерота, и посоветовал терпеливо перености удар судьбы. Однако, поскольку Григорий не унимался и пытался восстановить синклитиков и придворных против нового императора, Михаил уже на третий день сослал Птерота. В царствование Льва Григорий неоднократно занимал должность стратига в разных фемах, и Фома, узнав о нем, пригласил опального военачальника в свое войско, представившись ему мстителем за «неправедное убиение лучшего из ромейских государей». Птерот, хоть и знал, что Фома восстал изначально еще против Льва, почел за лучшее не вспоминать о том и принял командование над десятью тысячами восставших.

Призванный Фомой мятежный флот пошел от Лесбоса через Геллеспонт в Пропонтиду, а сам Фома со всем войском начал продвигаться к Константинополю. Положение стало угрожающим. Михаил вызвал к столице Олвиана и оставшегося ему верным стратига Опсикийской фемы Катакила с войсками, а сам усиленно готовился к осаде – теперь было ясно, что ее не избежать.

Прибывшим в Город исповедникам император разрешил жить, где им заблагорассудится, и даже предложил Феодору вновь занять Студий. Игумен отказался, заявив, что вернется в обитель только в случае окончательного торжества православия над ересью, и вместе с Навкратием, Николаем и еще несколькими братиями поселился в доме логофета Димохари. Вскоре после приезда Феодор и Навкратий навестили Марфу с Кассией, были с восторгом встречены хозяйками и домочадцами: их накормили и забросали вопросами, а потом Марфа спросила, не может ли игумен исповедать их всех, и, конечно, не получила отказа. На исповеди Кассия рассказала о выборе невесты для императора, обо всех последующих искушениях от помыслов, о том, как она еще нарочно распаляла сама себя, читая любовную повесть Ахилла Татия, и даже попыталась соблазнить собственного учителя…

– Да, – сказал Феодор после небольшого молчания, – «как болезнь постигает рождающую во чреве, и не избегнет»… Я надеялся, что тебе удастся перейти эту опасную развилку безбедно… но увы! Конечно, не следовало участвовать в этих смотринах, но раз уж так вышло, то ничего не поделаешь, надо терпеть последствия. Видно, таким людям, как мы, необходимо пережить большие потрясения от страстей, прежде чем достичь «огражденного града».

Кассия вопросительно взглянула на него.

– Как мы?

– Да. Мне тоже когда-то было шестнадцать лет, и я доставил немало печалей моей матери, прежде чем принял ангельский образ.

Кассия смотрела на игумена в удивлении. Она всегда думала, что этот подвижник встал на стезю добродетели с самого детства, а оказывается, и он тоже когда-то был «обычным» человеком… Внутри у нее словно потеплело.