Читаем Избранное полностью

— Боже мой, и ты думаешь, что меня волнует это? Волнует, что ты обнаружишь, что будешь делать? Разве ты сам не видишь того, что заставил увидеть меня? Да, я бегу, но от чего — это я поняла только сейчас. Я совершенно аморальна или вне морали — как там называют тех, у кого все мысли только о себе. Можно сказать, я знаю, насколько важно, чтобы Алекс делал свое дело, но ты же видел, как легко я только что предала его. И могла бы предать его снова и снова, оправдывая это тем, что я защищаю своего сына или что мне хочется быть с тобой, Джек, — тут подошла бы любая причина, лишь бы она была эгоистичной. И мне было бы абсолютно наплевать, даже если мое предательство означало бы пришествие — как ты сказал? — хаоса? фашистов? «последнего прощай»? Но есть же где-то и у меня совесть, раз я бегу, чтобы не погубить Алекса. Кстати, это не впервые. О, я чуть было не предала его тогда, с телохранителями, но, как правильно угадала Ненита Куген, вовремя удержалась. Наверно, мне просто хотелось узнать, каково это — переспать с убийцами. Когда я оставила Алекса, все думали, что порядочная жена бежит от негодяя мужа. Но я-то пыталась бежать от собственной подлости, точно так же, как вчера вечером бежала от тебя, Джек. Видишь, почему мне надо уехать? Если я останусь, я погублю Алекса. Теперь ты понимаешь меня?

— Просто ты слишком близко приняла все к сердцу, — сказал Джек.

Лицо ее окаменело:

— Не смей быть таким всепонимающим со мной!

— Чеденг, кажется, я влюблен в тебя без памяти.

Она изумленно взглянула на него, попробовала было засмеяться, качнулась, потом боком упала на диван и уткнулась лицом в обивку. Он услышал ее рыдания, встал, чтобы подойти к ней, но она сказала, не поднимая лица:

— Не приближайся ко мне.

Он стоял у столика и сквозь стеклянную стену видел часть конторы внизу: девушки в форме деловито печатали за аккуратно выстроенными в одну линию столами. Потом рыдания прекратились. Чеденг села, высморкалась, вытерла нос платком. Она посмотрела на него встревоженными мокрыми глазами:

— Который час?

2

Потоки машин заполняли проезд к дому Мансано, по всей длине которого прибывавшие и отъезжавшие автомобили образовывали противотечения, стиснутые уже припаркованными по обе стороны лимузинами.

— Аба, падре[115], здесь большая фиеста! — сказал шофер такси. — По какому поводу, если позволите спросить?

— День рождения. У дона Андонга Мансано, — пробормотал Джек, развалившись на переднем сиденье.

— Вы хотите сказать, что старик еще жив? Наку, да ведь он был знаменит еще во времена моего деда, тот от него был прямо-таки без ума. Всегда голосовал за дона Андонга, потому что терпеть не мог монахов. Когда меня маленьким поймали с грязными картинками, папаша меня высек, но отца в детстве пороли, если у него находили святые картинки.

Поток машин, продвинувшись немного вперед, опять замирал, но это никого не раздражало — ведь колеса здесь крутились в честь праздника. Скорость не имела значения, все спешили к единой цели — прокричать «ура». Может, последнее «ура», подумал Джек. Он был в костюме и при галстуке, что никак не гармонировало с непраздничным выражением его лица.

— А это что такое? — воскликнул шофер, когда в поле зрения попал фонтан.

— Памятник.

— Статуя дона Андонга?

— Может быть.

— Бомба, падре[116],— хихикнул шофер, впившись взглядом в искусно вылепленные гениталии Александра Македонского.

Над статуей, над огромным домом и его нелепой башней нависла серая жара. Небо висело как одно сплошное облако, как какой-то вселенский дым, сгущавшийся в зените, словно именно оттуда извергал его скрытый огонь.

— Большой ураган идет, — перекрестившись, пробормотал шофер.

На деревьях, окружавших дом, уже трепетали листья. А под деревьями за столиками угощались кучки людей, в то время как официанты в черном и белом деловито шныряли с подносами.

— А это что же? — опять воскликнул шофер, останавливая машину.

— Вы имеете в виду священников и монахинь?

Сбоку от парадного входа выстроилось божье воинство в небесных одеяниях.

Шофер вытаращил глаза:

— Но ведь, я думал, он против церкви?

— Он передумал, — сказал Джек, расплачиваясь.

— Ай, наку, как удивился бы мой бедный дедушка. Но все равно — передайте мой привет дону Андонгу, приятель, и пусть подождет, пока я съезжу переоденусь.

Сегодня парадные двери «Ла Алехандрии» были широко распахнуты — огромные, украшенные резьбой, словно портальные ворота храма и столь же в данный момент оживленные, ибо политические приверженцы дона Андонга ордами вваливались в дом и высыпали наружу, натыкаясь то на какого-нибудь оторопелого провинциала в воскресном костюме, то на матрону, остановившуюся поправить юбки, то на сурового вида молодого активиста в черной одежде, как у героя итальянских вестернов, и с волосами, перевязанными лентой.