Читаем Избранное полностью

Вступив в этот водоворот, Джек сказал себе, что теперь уж он тоже в плену у обычая, поскольку открытый для всех дом вождя в день его рождения столь же традиционен для филиппинской политической жизни, как подкуп голосов и переходы из одной партии в другую; это ритуал, обязательный даже для тех лидеров, которые, как дон Андонг, отошли от политики, но не ушли из коридоров власти и в ежегодном праздновании своего дня рождения видят доказательство того, что есть еще у них королевство, власть и слава. Но если здесь все традиционно пьяны, подумал Джек, удивляясь, как он еще может думать в этом реве, то я пока нет; а мне бы хотелось основательно выпить. И он знал, что это желание вызвано не только жаждой. К черту все, надерусь.

В длинном зале под двойным рядом ярко сиявших люстр стояли два ряда столов, вдоль которых теснились пожиратели традиции. Направившись в дальний конец, где толпа курсировала между буфетом с одной стороны и баром — с другой, Джек краем глаза вдруг заметил свою бывшую тещу, мать Альфреды, в красноречиво строгом черном трауре. Он попытался уйти из поля ее зрения, но это лишь привело к тому, что она с тарелкой в руках встала на его пути, протянув ему руку ладонью вверх, словно дорожный полицейский, требующий взятки. Он поднес ее руку к губам, сожалея, что это не бокал с пивом.

— Ты в городе уже три дня, Джакосалем, и ни разу не навестил меня.

Он невнятно пробормотал слова извинения.

— Que? Qué? Habla en cristiano, hombre![117] В твоем возрасте пора уже научиться говорить как следует. И смотри мне в глаза, когда говоришь со мной!

— Я был занят, сеньора, поскольку обещал Альфреде…

— Если бы не письмо Альфреды, я бы ни за что не догадалась, что ты в городе. Она просит, чтобы я рассказала тебе все, но как я могу это сделать, если ты от меня прячешься?

— Если вам есть что рассказать, я мог бы…

— Где ты остановился? Ты немедленно переедешь ко мне.

Собирайся сейчас же.

— Но как можно, сеньора, ведь мои вещи…

— Вчера мне позвонила Чеденг Мансано, чтобы напомнить о сегодняшнем дне, и спрашивала, что случилось с одеждой, в которой была моя бедная внучка, когда умерла.

— Она у вас, сеньора?

— Одежда была в полиции, и они прислали ее только месяц назад. Так что мы не могли отправить ее в Америку вместе с телом. Я велела отдать вещи в чистку, а потом о них забыла. Но после звонка Чеденг спросила экономку, где они. Экономка сказала, что одежду из чистки вернули и она повесила ее в шкаф, тот самый, которым пользовалась моя внучка. Но когда мы заглянули в шкаф, одежды там не было… А должны были быть красный свитер с воротником под горло, черные вельветовые джинсы и… Нет, больше ничего, что весьма предосудительно. Мы искали везде, но ничего не нашли. Otro misterio mas[118]. А почему Чеденг спросила?

— Потому что я сказал ей, что видел девушку, которая, кажется, была в этой одежде.

— Значит, ее украли? Из моего дома?

— Очевидно.

— Qué horror![119] Нет, я всегда это говорила — люди в наши дни просто бесчувственны. Представить только: украсть одежду мертвой, да еще носить ее… Я бы скорее ходила голой! А ты ведь знаешь, как легко я простужаюсь. Особенно в дни поста и воздержания. Джакосалем, ты уже поел?

— Я как раз смотрел, сеньора, algo que tomar…[120]

— Томар! Да это же тот самый негодяй, который и украл одежду!

— Какой Томар?

— Я хотела сказать — Томас. Официант из какого-то отеля. Я наняла его прислуживать за ужином после отпевания моей бедной внучки Нениты.

— Когда это было?

— Всего несколько дней назад. А во время отпевания мне понадобилось зайти в комнату Нениты, взять ее фотографию, и вот сейчас я хорошо помню, как этот официант, этот Томас, выскользнул из комнаты. Но он скрылся, прежде чем я дошла до дверей — там надо спуститься по лестнице, — а потом я совсем забыла об этом. Но ведь это он украл, разве не так? Черные вельветовые джинсы были того же покроя, что и на нем.

— Колоколом?

— Уж не знаю, как там они называются. Да, но кто же мне рекомендовал этого официанта?..

— Отель, в котором он работает?

— Нет. Я даже не знаю, из какого отеля. Мне его рекомендовал кто-то другой. Кажется, тот молодой человек в набедренной повязке…

— Молодой человек в набедренной повязке?

— Когда Ненита лежала cuerpo presente[121] в моем доме, явились какие-то ужасные фанатики и начали эти свои дикие обряды у гроба, потому что, дескать, Ненита была одной из них. Я бы вышвырнула их прочь, но мэр Гатмэйтан упросил меня потерпеть. А этот молодой человек в набедренной повязке, особенно приятный юноша, увидел, как я забегалась с ужином — его надо было подать попозже, — и сказал, что у него есть друг, который все может взять на себя, поскольку он опытный официант и за услуги берет недорого. А ты ведь знаешь, у меня плохо с прислугой: экономка, она же кухарка, и только одна служанка, чуть не каждый день другая. И тогда мы пригласили этого официанта — он сказал, что его зовут Томас Торо, — и он великолепно обслуживал, en debida forma.