Читаем Грех полностью

Детство вспомнилось потому, что не знаю, где провести две недели, отпущенные мне на поправку. Поездки домой – бальзам для души, самый лучший отдых на свете – давно мне заказаны, но только сейчас я впервые по-настоящему об этом жалею. Жалею, в сущности, о том, что там больше нет матери, ибо мысль об исцелении, о возвращении к жизни неразрывно связана только с ней. Лежать в постели с высокой температурой, видеть многочисленных персонажей и придумывать их приключения, рассматривая пятна и трещины на потолочных балках, но при этом слышать внизу ее шаги, приглушенные звуки ее хлопот, долетающие из кухни; смотреть через низенькое окошко на свинарник с ветками фигового дерева, свисающими через каменный забор, видеть кур, двух индюков (один – на Рождество, другой – на Пасху), клетки с кроликами, но при этом ждать, когда она выйдет с ведром корма для поросенка или с битым зерном в подоле для кур, поднимет глаза на окошко, увидит меня и пошлет воздушный поцелуй…

Когда подумаю, что ее нет, меня и правда домой не тянет.

Профессор Штауфер предложил мне провести отпуск у него.

– Я одинок, – сказал он, – целый день в бегах, мешать не буду. Милости просим, – добавил он. – Доставите удовольствие. Полагаю, вы это знаете, не так ли?

Как правило, в его словах звучит дежурная теплота, с какой доктора обычно разговаривают с пациентами; когда же Штауферу необходимо выразить чувство, превышающее профессиональный долг, он разговаривает короткими, рублеными фразами и становится резок. Я с первого слова понял, что он с охотой приглашает меня поселиться в своем доме.

Я уверен, что он все знает, но ни разу в моем присутствии не намекнул на Донату; заметил только, что Перуцци-отец – давний друг, «из тех, кого не видишь годами, а случайно встретишься и разговоришься, как будто расстались только вчера».

Он сопровождал меня в коляске. Я впервые оказался на улице после длительного пребывания в госпитале, и свежий воздух меня опьянил. Я засмеялся. Через пару километров мы остановились в глухой местности под Сольвеной. Дом Штауфера стоит на опушке леса, на естественной плоскости нагорья, частично занятой двором и садом. Раньше тут была ферма, которую он перестроил. Внутри дом огромный, но снаружи пристройки почти не заметны; стены выбелены известкой, потолочные балки и ступеньки лестниц из старого, потемневшего дерева. Не знаю, откуда здесь мебель, но она гармонирует с домом.

Тут мне будет привольно, тут много пространства, дом прочный, надежный, роскошь постепенно преобразовалась в уют и почти не заметна.

– У вас много денег, профессор?

– Хватило бы, пожелай я того. Но я предпочитаю иметь ровно столько, сколько мне необходимо для жизни.

Кроме спальни Штауфера и его кабинета, весь дом отдан в мое распоряжение. Встретила нас женщина лет пятидесяти, Мария, вся в черном, крестьянка, которая при виде меня всплеснула руками и воскликнула: «Господи!» – обмирающим голосом матери, сын которой попал в передел.

Они со Штауфером заставили меня посидеть: я должен передохнуть немного перед осмотром дома. В нем нет комнат, специально отведенных для гостей, говоря точнее: кроме комнат хозяина дома, все остальные не заняты никем. Там, где раньше был сеновал, сейчас зал с большими окнами, за которыми виден портик. Спальня на нижнем этаже, ванная комната и кабинет, устроенные в бывшей конюшне, образуют отдельную квартиру, с собственным входом со стороны леса.

– Хотите расположиться здесь?

Понятно, что Штауфер предназначил эти комнаты для меня, и это побуждает меня принять предложение. Вещей у меня с собой особо нет: все, чем я располагаю, – это мундир, который на мне, каска, вещмешок, в котором лежат несколько книг, бритва, зубная щетка и свернутое валиком одеяло. Не будь я бедняком, у которого нет ни гроша за душой, это водворение в мир роскоши и богатства радовало бы меня немного меньше.

*

В кабинете на нижнем этаже, выходящем в сторону леса, я возобновил работу над переводом «О божественном предопределении» Скотта Эриугены[15], который не могу закончить в течение многих лет. Меня вдохновляет то, что я могу открыть книгу, когда мне вздумается, усевшись за письменный стол, могу посвящать себя этому занятию изредка, когда есть время или охота, поэтому для меня это скорее досуг, нежели работа. Хотя я намерен сильно продвинуться вперед и, возможно, даже завершить перевод: две недели представляются мне бесконечностью.

*

Никогда еще не наслаждался такой роскошью. У меня есть своя комната, моюсь в прекрасной ванне, пишу в кабинете, читаю в большом зале, прогуливаюсь под портиком либо в саду.