Она ждет моего ответа, и уверенность ее крепнет; вижу, до боли в суставах сжимает янтарный брелок. Мне этот жест известен.

Положа руку на сердце, мог я ей отказать? Ясно, что не любовь продлевает ей жизнь, но так же ясно, что она в это верит. Говорит, что за время моего отсутствия она была умницей: запретила себе думать, что мой отказ – окончательный, напротив, горячо уверовала, что мы еще встретимся, и поэтому ее состояние с каждым днем становилось лучше.

Она уходит, потому что уже стемнело, боится, что в клинике хватятся и заметят ее отсутствие. С порога посылает мне воздушный поцелуй.

– Здорово, что она сегодня пришла, – говорит мне поручик-пехотинец. Лежа на другой половине палаты, он ни слова не слышал из нашего приглушенного разговора. – А то я, знаешь ли, заметил, что ты нервничаешь.

9

Я пробыл в госпитале еще два дня. В первый раз, когда она пришла, я был в постели, в следующий раз – прогуливался по коридору. Стоять рядом с ней – совсем не то же самое, что смотреть на нее лежа в постели. Мы ходили медленно, друг подле друга. Сталкиваясь в коридоре с другими такими же выздоравливающими, я чувствовал себя и неловко, и гордо. Облик Донаты, ее вид – полная противоположность нашему: нашим больничным халатам, тапочкам, небритым лицам и запаху лизоформа. Она отметила, что у меня изменилось лицо: из заострившегося и изможденного стало округлым. «Ты розовощек, как младенец!»

Замечания по части моей персоны всегда меня смущают. Чувствую, что краснею. Она же смотрит на мои пылающие щеки и одобрительно улыбается, словно получила знак, внушающий ей уверенность: это я, и я нисколечко не изменился.

В эти странные дни мы ни разу не затронули тему наших отношений: нас сдерживает присутствие посторонних, невозможность уединиться. Хотя настоящая причина все же кроется в другом: мы оба чувствуем, что наши отношения настолько зыбкие, что попробуй мы конкретизировать их, как их не станет. Поэтому мы пока принимаем их такими, как они есть, гуляя, как двое старых друзей, по коридору и разговаривая о невыносимой жаре, о Доротее, покинувшей санаторий, о том, куда я поеду на две недели в отпуск, который мне полагается после госпиталя. О главном – ни слова.

Трудное время: сила чувств и сознание вины терзают меня в одинаковой мере. В течение того получаса, что Доната со мной, мне не кажется, что она – такая маленькая и хрупкая – причина всего. И даже не такая красивая, как я рисую ее в своем воображении.

Каждый раз, когда грех отягчал мою душу, я шел исповедаться. Больше не хожу, ибо должен был бы дать обет бросить ее, но бросить ее для меня невыносимо. Несмотря на все терзания, ем с жадностью. Набираю вес, с каждым днем чувствую себя лучше: раненое тело требует своего, а до всего остального ему по большому счету нет никакого дела.

*

Сегодня мне приснился снег; огромные хлопья сплошной стеной падали на землю, но не прямо, а наискось, под холодными шквалами.

Когда с наступлением карнавала поутру выпадал первый снег или же мы просыпались, а кругом было белым-бело, мама бралась жарить пончики во фритюре. Мы были очень бедны. Мой отец умер, когда мне не было и года. С мамой у нас, троих сыновей (я был младшим), были шумные и веселые отношения, в которых присутствовала также галантность. Мама была необыкновенная, она учила нас быть мужчинами, в том числе по отношению к ней.

Пончики по нашему рецепту – лакомство дорогое (требуется много яиц и масла), делались они раз в год. Запершись в кухне – единственной теплой комнате во всем доме – мы, пацаны, совали нос в чисто женское дело: замесить и вымесить тесто, обжарить. Меня отправляли в поле за шпанской ромашкой, придававшей пончикам запах свежести и легкую горчинку.

Я знал, где ее найти, хотя снегом были засыпаны все мои приметы. Я разгребал его руками, пальцы мерзли, а я предвкушал, с каким удовольствием буду отогревать их у печки. Возвращался домой с пушистым букетиком ромашки, и мама целовала меня в лоб, в награду за успех моей вылазки. Старшие братья смеялись.

Приятно вспомнить, что при всей нашей бедности мы понятия не имели о грубости. День пончиков связан в моих воспоминаниях с ощущением счастья. Тогда была теплота, любовь, праздник вкусной пищи у тех, кому ее недоставало и кто поэтому мог сполна ее оценить. Но главное – не саднило в душе, будто мы заслужили большего, хотя бы двух дней в году с пончиками.

Мама умерла вскоре после того, как я был рукоположен в священники. Братья уехали в Аргентину, там оба женились. В доме, где мы выросли, никто не живет, скоро он рухнет, без крыши, без стекол… Распахали, наверное, под поле даже двор и загон для телят. Если бы я когда-нибудь туда вернулся, то шпанской ромашки наверняка бы уже не нашел.

*