Читаем Грех полностью

Это была неправда. Горячей волной, как пощечиной, мне полыхнуло в лицо, а вокруг, метров на двадцать, в воздух поднялся фонтан земли. Первая бомба взорвалась с оглушительным грохотом. Доната закричала и в поисках укрытия кинулась ко мне в объятия. В ту минуту она уже не думала, что обнимается со мной, просто прижималась ко мне и ни на секунду не прекращала кричать. Я затащил ее в воронку от взорвавшейся бомбы, может, потому что думал, что ни снаряды, ни молнии, ни бомбы не попадают дважды в одну и ту же воронку. Прикрыв ее своим телом, я прислушивался к взрывам, которые то удалялись в сторону деревни, то вновь возвращались и приближались к нам. Треск расколотых елей, их рвавшихся волокон после каждого взрыва наполнял меня дрожью восторга и пьянил острым запахом свежей смолы.

Доната истерически кричала, повторяя одну и ту же фразу: «Мы погибли, мы погибли!» Я взял ее за плечи, встряхнул, пытаясь успокоить. Бесполезно. Обеими руками до боли сжал ее бедра, узкие, упругие. Юбка задралась до середины бедер. Я чувствовал, как от возбуждения разрываются мои мышцы. Своей рукой она мягко помогла мне войти в себя, не переставая кричать. В кущу высоченных деревьев, стоявших поблизости от нас, влетела и взорвалась бомба. В неистовстве страха и удовольствия Доната не переставала кричать: «Мы погибли, мы погибли!» – но крик ее теперь звучал триумфально.

В конвульсивных объятиях, царапая и кусая друг друга, как заклятые враги, под звуки гремучей симфонии взрывов никто из нас, ни она, ни я, не думал больше о гибели.

*

Пытаюсь обуздать чувство вины; знаю, если оно победит, я буду ни к чему не пригоден.

В воронке я ощущал себя не просто мужчиной: я был гигантом, я был неутомимым. Мы вновь и вновь бросались друг на друга с остервенением, с бешенством; потом объятия стали нежными; наконец, когда заряд чувств переполнился и взорвался и когда их восторг постепенно сник, я опомнился и стушевался: до меня дошло, что я натворил.

Самолеты покружили над нами еще разок и улетели. С места, где мы находились, в километре от деревни, было видно густое облако дыма и пыли, долетали отдельные крики, вливавшиеся в общий гул. Забили в набат, сообщая о бедствии.

Я вырвался из объятий Донаты, бросился на помощь. Бредя по тропинке, потом по дороге, в мундире с налипшими комьями грязи, отказываясь признать за действительность то, что случилось, я шел от воронки к воронке, как по указателям направления, пунктиром отметивших две ровные, параллельно идущие полосы. Полностью были разрушены солдатские бараки, но отряд, стоявший здесь на отдыхе, утром снялся, а солдаты, прибывавшие им на смену, были еще в дороге: тут пронесло, слава Богу.

В деревне было разрушено несколько домов, на соседнем склоне горы пылал дровяной склад. Жители деревни разгребали завалы домов в поисках выживших. В основном это были старики и старухи, изредка старший в семье паренек. Мне тоже дали кирку. Вскоре прибыл Штауфер. Он перемещался с места на место с неуловимой скоростью, отдавал распоряжения, управлял спасательными работами. Мне приказал немедленно возвращаться домой:

– Вы еще слишком слабы, будете упорствовать – здесь же и сляжете.

Старухи запричитали: батюшки светы, бледный как смерть!

Я вернулся в дом Штауфера с опущенными плечами, раздавленный тяжестью греха. Нет меня больше прежнего. Как я завидовал сверстникам, их подвигам на любовном фронте, а теперь наслаждение течет во мне ядом и обращает в прах: я перестал быть священником, незапятнанным, я стал ровно таким же, как все.

Дома, надеялся я, по крайней мере забьюсь в уголок и буду, как жвачное животное, пережевывать свою горечь. Но в доме была Доната. Час назад я расстался с ней у ворот клиники, а сейчас она снова здесь. Она лежала в моей постели, нагая.

– Иди же сюда, Сольдá! – Она зовет меня по фамилии, используя ее в двояком смысле: ей хочется быть со мной ласковой и игривой, а это признак, что мы перешли на новый уровень близости.

Она обняла меня с нежностью:

– Не хочу, чтобы ты раскаивался в том, что мы совершили; не хочу, чтобы ты оставался ночью один; в твоей жизни отныне появилось и для меня местечко.

Она чувствовала, что мне хочется встать и уйти. Долго шептала мне на ухо ласковые слова, гладила по лицу и шее. Мы поднялись, и она пошла приготовить еду: яичницу на сливочном масле и жареную картошку. Я переоделся в гражданские брюки, а Доната накинула на себя мой больничный халат, обернувшись им три раза; в ней появились уверенность и спокойствие, она опекает меня с материнской чуткостью.

– Давай немного поспим, – предлагает она. Но в результате мы опять занялись любовью, на сей раз с нежностью, соизмеряя оставшиеся силы и величину желания. Я получил наслаждение, которое не могу описать, высшее, почти болезненное.

Тело у нее сухое, гибкое. Представление о женщине как о скользкой улитке уже не поможет мне, как в семинарии, умерщвлять зов плоти.

*