Закрываю глаза и пытаюсь воспроизвести в памяти образ, запечатленный на этих снимках, любом из двух наугад, том, например, где она сидит. Поза изящная, но скованная, ноги скрещены в лодыжках, а не закинуты одна на другую, как обычно; одна рука прижата к животу, а другая тянется к спускающемуся от виска локону; костюм с узкой юбкой отделан кружевами, пенящимися барашками на манжетах и воротничке; туфли на высоком каблуке перехвачены не одним, а двумя ремешками. Мягкие черные перчатки лежат на высокой жардиньерке, которую фотограф поставил рядом: знаю я эти композиционные построения синьора Бруски.

Доната настигла меня своими фотографиями. Но есть и другие сексуальные призывы женщины, которая не хочет, чтобы о ней забывали: фотографии пропитаны ее духами.

*

Думая о Донате, которая ежедневно принимает горячую ванну, всегда одета и причесана, как куколка, и окутана облаком духов, я чувствую, что люблю ее еще больше потому, что сам я покрыт слоем грязи и вдобавок завшивел.

В окопах существует целая наука о том, как бороться с вшами, которую вкратце можно изложить следующими словами: их надо беречь. Перво-наперво надо научиться с ними сосуществовать; если успешно пройден первый этап, состоящий в том, чтобы смириться с не совсем человеческим состоянием, до которого тебя доводят вши, зуд становится меньше. Ходишь, дышишь, как прежде, но при этом знаешь, что не вполне себе принадлежишь; что тебя в качестве пищи потребляют полчища тварей, облюбовавших твою плоть для места своего обитания; наконец приноравливаешься к этому жалкому состоянию и испытываешь облегчение раба, признающего себя тем, кем является.

Из-за жары не могу избавиться от запаха пота; им пропитана нижняя шерстяная майка и весь до нитки мундир. Может, я к нему привык, может, сжился и считаю своей принадлежностью; как бы там ни было, я ощущаю его лишь в бараке, когда вдыхаю запах Донаты, источаемый ее фотографиями.

Одно время у меня был другой запах пота, с которым я тоже свыкся, – им была пропитана ряса; тот был слащавый и как бы запрелый, судя по обвисавшему белому воротничку. В те времена я мылся, менял, стирая поочередно, две имевшиеся у меня рясы, но запах поповского пота был неистребим. Пот, воск, ладан, запах табака (я тогда курил): от меня несло конюшней и ризницей, потому что конюшни и крестьянские избы были теми местами, которые я, наряду со святым храмом, чаще всего посещал.

Зимой я облачался в табарро – широкий крестьянский плащ черного цвета с отложным меховым воротником. Жест, которым я закидывал на плечи полы плаща, очень мне нравился; он напоминал мне те годы, когда я воображал себя знатным дворянином шестнадцатого века. Костюмы, переодевания и прочие возможности побывать в чужой шкуре притягивали меня. На мне был широкий плащ и в тот единственный раз, когда я участвовал в семинарском спектакле. Это была драма, героями которой были строго мужские персонажи и в которой рассказывалось о жертвенности вандейских дворян, глубоко верующих монархистов[13]. Последнее действие происходило на холме, у подножия креста нашей, так сказать, Голгофы. Там мы раскидывали руки; голубой на застежке плащ падал, обнажая белое пятно – шитую золотом рубаху; после этого нас расстреливали.

Я был тогда глубоко убежден, что людская жестокость никогда еще не порождала ничего более извращенного, чем Французская революция.

*

Тут у меня нет отдельной комнаты; в маленьком бараке, приютившемся у скалы, нас ночует шестеро. В нескольких кубометрах пространства собирается пыль, которую мы с собою приносим, зловоние тел и газы из плохо накормленных желудков. И еще запах пота, поскольку ночью, с учетом той животной теплоты, которую выделяет человеческое тело, температура в бараке доходит до двадцати шести – двадцати восьми. Может, поэтому нам так часто снятся сны: кошмары, часто с удушьем, потому что нет-нет, а ночью кто-нибудь то закричит, то заплачет, а наутро всего только и помнит, что ночью его хотели задушить. Мне по ночам снится, будто я утопаю в пакле, грузно плюхнувшись в стог конопляных очесов.

Сегодня во сне я увидел Донату. По правде сказать, не знаю, была ли она той женщиной, чье обнаженное тело мелькало передо мной. Я никак не мог до нее дотянуться, наверное, потому что не очень хотел. Я видел полоску ее золотистой кожи, изгибы плеча, бедра и спины. Фрагменты появлялись не одновременно, а по очереди, друг за другом, и, хотя я не видел женского лица, меня преследовала ее улыбка.

Проснулся, вокруг – храпящие мужики, жара, вонища, я – весь в поту и сперме.

8

Две недели назад, 27 июля 1917 года, я был ранен. Только сейчас прихожу в себя; уже хватает сил читать и писать. Нахожусь в гарнизонном госпитале в Форке, где до меня лежал Алатри, которого давно выписали и комиссовали. Время от времени заходит профессор Штауфер, осматривает рану, задерживается потолковать о том о сем. Военврачи не чинят ему препятствий.

*