Читаем Эпоха веры полностью

Оглядываясь на панораму латинского христианства, мы поражаемся, прежде всего, относительному единодушию религиозной веры среди разных народов, и всеохватывающей иерархии и власти Римской церкви, давшей Западной Европе — неславянской, невизантийской — такое единство ума и морали, какого она никогда больше не знала. Нигде в истории организация не оказывала столь глубокого влияния на столь большое количество людей в течение столь длительного времени. Власть Римской республики и империи над своей огромной территорией продержалась от Помпея до Алариха 480 лет; власть Монгольской или Британской империи — около 200 лет; но Римская католическая церковь была доминирующей силой в Европе со смерти Карла Великого (814) до смерти Бонифация VIII (1303) — 489 лет. Ее организация и управление не были столь же компетентными, как в Римской империи, а ее персонал не был столь же способным или культурным, как люди, управлявшие провинциями и городами при Цезаре; но Церковь унаследовала варварский бедлам и должна была найти трудный путь к порядку и образованию. Тем не менее ее духовенство было самым образованным в эпоху, и именно оно обеспечивало единственное образование, доступное в Западной Европе на протяжении пяти веков ее господства. Ее суды вершили самое справедливое правосудие своего времени. Ее папская курия, иногда продажная, иногда неподкупная, в какой-то степени представляла собой всемирный суд для арбитража международных споров и ограничения войны; и хотя этот суд всегда был слишком итальянским, итальянцы были самыми образованными умами тех веков, и любой человек мог стать членом этого суда из любого сословия и нации в латинском христианстве.

Несмотря на сутяжничество, обычно сопутствующее коллективной человеческой власти, было хорошо, чтобы над государствами и королями Европы существовала власть, которая могла бы призвать их к ответу и умерить их распри. Если уж и быть всемирному государству, то что может быть лучше, чем то, чтобы его резиденцией был престол Петра, откуда люди, пусть и ограниченные, могли бы смотреть континентальным взором и с высоты веков? Какие решения были бы приняты более мирно или могли бы быть более легко исполнены, чем решения понтифика, почитаемого как наместник Бога почти всем населением Западной Европы? Когда Людовик IX отправился в крестовый поход в 1248 году, Генрих III Английский предъявил Франции чрезвычайные требования и приготовился к вторжению; папа Иннокентий IV пригрозил Англии интердиктом, если Генрих будет упорствовать; Генрих воздержался. Власть церкви, говорил скептически настроенный Хьюм, была валом убежища против тирании и несправедливости королей.109 Церковь могла бы воплотить в жизнь высокие замыслы Григория VII — могла бы сделать свою моральную власть высшей над физическими силами государств, если бы использовала свое влияние только в духовных и моральных целях, но никак не в материальных. Когда Урбан II объединил христианство против турок, мечта Григория была почти осуществлена; но когда Иннокентий III, Григорий IX, Александр IV и Бонифаций VIII дали святое имя крестового похода своим войнам против альбигойцев, Фридриха II и Колонны, великий идеал разбился на куски в папских руках, запятнанных христианской кровью.

Там, где Церкви ничего не угрожало, она проявляла терпимость к различным, даже еретическим, взглядам. Мы обнаружим неожиданную свободу мысли среди философов двенадцатого и тринадцатого веков, даже среди профессоров университетов, которые были зафрахтованы и контролировались Церковью. Она лишь просила, чтобы такие дискуссии были ограничены и понятны только образованным людям и не принимали форму революционных призывов к народу отказаться от своего вероучения или от Церкви.110 «Церковь, — говорит ее самый усердный критик последнего времени, — охватывая все население, охватывала также все типы ума, от самых суеверных до самых агностиков; и многие из этих неортодоксальных элементов действовали гораздо свободнее, под покровом внешнего соответствия, чем принято считать».111