В течение десяти лет (1205-16) Доминик оставался в Лангедоке, ревностно проповедуя. Единственное упоминание о нем в связи с физическими преследованиями рассказывает о том, как во время сожжения еретиков он спас одного из них из пламени.67 Некоторые члены его ордена после его смерти с гордостью называли его Persecutor haereticorum — не обязательно гонитель, но преследователь еретиков. Он собрал вокруг себя группу собратьев-проповедников, и их эффективность была такова, что папа Гонорий III (1216) признал Братьев-проповедников новым орденом и утвердил правило, составленное для него Домиником. Расположив свою штаб-квартиру в Риме, Доминик собрал новобранцев, обучил их, вдохновил своим почти фанатичным рвением и разослал по Европе, вплоть до Киева, и в чужие земли, чтобы обратить в христианство христианство и язычество. На первом генеральном соборе доминиканцев в Болонье в 1220 году Доминик убедил своих последователей принять единогласным голосованием правило абсолютной бедности. Там же, год спустя, он и умер.

Как и францисканцы, доминиканцы распространились повсюду как странствующие монахи-мендиканты. Мэтью Пэрис описывает их в «Англии» 1240 года:

Очень скупые в пище и одежде, не имея ни золота, ни серебра, ни чего-либо своего, они ходили по городам, селениям и деревням, проповедуя Евангелие… живя вместе десятками или семерками… не думая о завтрашнем дне и не сохраняя ничего на следующее утро….. Все, что оставалось на их столе от подаяний, они тотчас же раздавали бедным. Они ходили, обутые только в Евангелие, спали в своих одеждах на циновках, а под голову клали камни для подушек.68

Они принимали активное, и не всегда мягкое, участие в работе инквизиции. Папы нанимали их на высокие посты и в дипломатические миссии. Они поступили в университеты и выпустили двух гигантов схоластической философии, Альберта Магнуса и Фому Аквинского; именно они спасли Церковь от Аристотеля, превратив его в христианина. Вместе с францисканцами, кармелитами и остинскими монахами они произвели революцию в монашеской жизни, объединившись с простым народом в повседневном служении, и подняли монашество в тринадцатом веке до такой силы и красоты, которой оно никогда не достигало прежде.

Широкая перспектива монастырской истории не подтверждает ни преувеличений моралистов, ни карикатур сатириков. Можно привести множество случаев неправомерного поведения монахов; они привлекают внимание именно потому, что являются исключительными, а кто из нас настолько свят, чтобы требовать незапятнанного послужного списка от любого сословия людей? Монахи, сохранившие верность своим обетам, жившие в беззастенчивой бедности, целомудрии и благочестии, ускользнули от сплетен и истории; добродетель не делает новостей и навевает скуку как на читателей, так и на историков. Мы слышим о «роскошных зданиях», которыми владели францисканские монахи уже в 1249 году, а в 1271 году Роджер Бэкон, чьи гиперболы часто лишали его слуха, сообщил Папе, что «новые ордена теперь ужасно упали от своего первоначального достоинства».69 Но вряд ли такую картину дает нам откровенная и интимная «Хроника» фра Салимбене (1288?). Здесь монах-францисканец вводит нас за кулисы и в повседневную жизнь своего ордена. Здесь есть свои недостатки, ссоры и ревность, но над всей этой напряженной жизнью витает атмосфера скромности, простоты, братства и мира.70 Если изредка в эту историю вклинивается женщина, она лишь привносит в узкую и одинокую жизнь нотку изящества и нежности. Послушайте образец бесхитростной болтовни фра Салимбене:

В монастыре Болоньи жил некий юноша, которого звали брат Гвидо. Он имел обыкновение так сильно храпеть во сне, что никто не мог отдыхать с ним в одном доме, поэтому его уложили спать в сарае среди дров и соломы; но и тогда братья не могли от него спастись, потому что звук этого проклятого храпа разносился по всему монастырю. Тогда собрались все священники и благоразумные братья… и было принято официальное решение отправить его обратно к его матери, которая обманула орден, поскольку она знала все это о своем сыне еще до того, как он был принят среди нас. Однако он не был немедленно отправлен обратно, что и было сделано Господом. Ибо брат Николас, считая, что мальчик должен быть изгнан по недостатку природы и без собственной вины, ежедневно на рассвете звал мальчика, чтобы тот пришел и прислуживал ему на мессе; а по окончании мессы мальчик становился на колени по его приказу за алтарем, надеясь получить от него какую-нибудь милость. Затем брат Николай прикасался руками к лицу и носу мальчика, желая, по Божьим дарам, даровать ему здоровье. Вкратце, мальчик был внезапно и полностью исцелен, не причинив братьям никакого неудобства. Отныне он спал в мире и покое, как любая дремучая мышь.71

V. МОНАХИ