Читаем Энн из Эйвонли полностью

– А мне бабушка перед сном дает стакан молока и кусок хлеба с маслом, а в воскресенье намазывает на хлеб еще и варенье, – сказал Пол. – Поэтому я всегда с радостью жду воскресного вечера… Но не только поэтому. У нас на прибрежной дороге воскресенье – очень долгий день. Бабушка говорит, что для нее он слишком короткий, и для папы в детстве воскресенье тоже пролетало мигом. Мне он тоже не казался бы таким бесконечным, если б я мог поговорить со своими скальными людьми, но бабушка не позволяет в воскресный день таких вольностей. В эти дни я много думаю, но, боюсь, мои мысли слишком мирские. Бабушка говорит, что в воскресенье нужно думать только о божественном. А мисс Ширли как-то сказала нам, что по-настоящему прекрасная мысль всегда религиозна – неважно, о чем она и в какой день рождается. Но я уверен, что бабушка считает, что религиозными являются только мысли о проповедях или об уроках в воскресной школе. И я не знаю, что думать – так различны мнения бабушки и учительницы. В сердце, – Пол приложил руку к груди и поднял серьезные голубые глаза на лицо мисс Лаванды, мгновенно осветившееся светом сочувствия, – я согласен с учительницей. Но, понимаете, бабушка воспитала папу на свой лад, и результат превзошел все ожидания, а учительница еще никого не воспитала, хотя помогает воспитывать Дэви и Дору. И пока еще неизвестно, что из них получится, когда они вырастут. Поэтому я иногда думаю, что будет благоразумнее прислушиваться к мнению бабушки.

– Несомненно, – торжественно поддержала его Энн. – И я осмелюсь думать, что, если б мы с твоей бабушкой докопались до сути наших взглядов, то поняли бы, что разными путями мы ведем к одному и тому же. Но тебе лучше придерживаться ее образа мыслей, ибо его справедливость подтверждена опытом. Подождем, когда вырастут близнецы, и тогда будет ясно, выдерживает ли сравнение мой подход.

После ланча все вернулись в сад, где Пол, к своему удивлению и восторгу, познакомился с эхом, а Энн и мисс Лаванда сели на каменную скамью и завели разговор.

– Итак, ты осенью уезжаешь? – с грустью проговорила мисс Лаванда. – Следует радоваться за тебя… но меня охватывает горькая, эгоистичная печаль. Я очень буду скучать по тебе. Иногда мне кажется, что лучше не заводить друзей. Через какое-то время они уходят из твоей жизни, и разлука с ними приносит больше боли, чем та пустота, что была до их появления.

– Так могла бы говорить мисс Элайза Эндрюс, но не мисс Лаванда, – уверенно произнесла Энн. – Нет ничего хуже пустоты. К тому же я не ухожу из вашей жизни. Существуют такие вещи как письма и каникулы. Дорогая, вы так бледны и выглядите усталой.

– О… хо… хо… хо, – усердно кричал Пол, стоя на каменной ограде. Не все его крики были мелодичны, но возвращались они переливом золотых и серебряных звуков, преображенные сказочными волшебниками за рекой.

– Я что-то от всего устала… даже от эха. А ведь оно все, что у меня осталось… Эхо утраченных надежд, мечтаний, радостей… Эхо прекрасное и насмешливое. Ох, Энн, это ужасно, что я говорю так при гостях. Я просто старею и не могу с этим смириться. К шестидесяти годам я стану невыносимой. А может, все, что мне надо, это выпить что-то успокоительное?

В этот момент появилась Шарлотта, которую никто не видел после ланча, и объявила, что на северо-востоке пастбища мистера Джона Кимбала все красно от ранней земляники. Не хочет ли мисс Ширли присоединиться к ней и собрать немного ягод.

– Ранняя земляника к чаю! – воскликнула мисс Лаванда. – Нет, не такая уж я старая, как думала… Не нужны мне никакие успокоительные. Девочки, когда вернетесь, будем пить чай под этим серебристым тополем. Я все приготовлю и принесу сливки домашнего изготовления.

Направившись на отдаленный край пастбища мистера Кимбала, Энн и Шарлотта Четвертая вышли на зеленую поляну, где воздух был мягкий, как бархат, ароматный, как фиалки, и золотистый, как янтарь.

– Как легко здесь дышится, – набрала полную грудь воздуха Энн. – Кажется, что вдыхаешь солнечный свет.

– Да, мэм, я чувствую то же самое, – подтвердила Шарлотта Четвертая, которая согласилась бы с Энн, даже если б та сказала, что чувствует себя как пеликан в пустыне. Каждый раз, когда Энн покидала Обитель Эха, Шарлотта Четвертая поднималась в свою маленькую комнату над кухней и, встав перед зеркалом, старалась говорить, выглядеть и двигаться, как Энн. Пока Шарлотта не могла похвастаться успехами, но помнила школьную заповедь, что практика творит чудеса, и верила, что со временем сможет научиться грациозному движению головой, лучистому взгляду и подражать невероятной походке, похожей на колыхание веток на ветру. У Энн это выглядело абсолютно естественно. Шарлотта восхищалась Энн. Не то чтобы она считала ее очень красивой. Несомненно, красивой была Диана – румяная, с черными кудрями, она более соответствовала вкусу Шарлотты, чем Энн с ее лунным очарованием, сияющими серыми глазами и нежно-розовым, вечно меняющим оттенок цветом щек.

– Я, скорее, предпочла бы быть такой, как вы, чем просто красивой, – простодушно сказала она Энн.