Компания, моментально протрезвев, собралась, погрузилась в ожидавшую на улице черную «Волгу» и растворилась в темноте — выполнять поставленные командованием задачи.

Слегка пошатываясь от лишнего выпитого во славу Христа, Вероника вышла подышать на балкон. "Все. Пора завязывать, — решила она, — а то так и сдохну с алкоголизмом в анамнезе". Она посмотрела на небо, в россыпи ярких звезд, и попросила воскресшего в этот день господнего Сына Единородного дать сил справиться со своими бедами. В этот миг Веронике показалось, что на улице за мемориалом кто-то прячется. Убедив себя, что там находится нечистая сила, пришедшая по ее душу, Вероника сбегала в комнату, взяла с собой любимое охотничье ружье, подпоясалась патронташем и, заняв удобную позицию, открыла по памятнику и тому, кто за ним находился, беглый огонь.

За памятником был Самец. Ему было лень идти до туалета, поэтому он решил справить малую нужду за черным изваянием, поблескивавшим в темноте пасхальной ночи сусальной датой рождения его дорогой супруги. После того как первый заряд нулевой дроби изувечил нелепую бронзовую верхушку, Самец, не успев толком довести дело до конца, залег за монумент и принялся взывать к милосердию жены:

— Вероника, твою мать! Это же я! Прекрати огонь! — завопил он не своим голосом.

— Кто ты? Я тебе сейчас рога отстрелю, дьявольское отродье! Андрюша, — позвала Вероника сына, — неси патроны на рогатых и копытных! Дробью его не возьмешь.

— Вероничка, что же ты творишь, родная! Это же я! — Самец сорвал с себя белую футболку и повесил ее на поводок от отстреленной бронзовой собаки.

— До хрена вас, чертей, что-то развелось в моей жизни, — процедила Вероника, меняя позицию.

— Мамочка, там же папа! — воскликнул подоспевший Андрюша.

Он обхватил Веронику за ногу, прижался к ней и протянул в маленькой ладошке пару начиненных пулями ружейных патронов, отливавших в темноте матовой восковой желтизной.

— Господи, как же я хочу, чтобы все это наконец завершилось! — пришла в себя Вероника. Она швырнула ружье с балкона, поцеловала сына в наполненные страхом и слезами глаза, прижала его к себе и дала волю чувствам: — Боже милостивый, помилуй меня, грешную… В этот миг она вспомнила про те зацепки, которые оставил ей алтаец: "Пока самой не надоест!"

— Вот оно, мое последнее пожелание. Вот оно! Мне надоело! Очень надоело! — сказала она Андрюше. — Теперь все у нас будет хорошо!

Утром на следующий день Самец ощутил промеж ног былую мужскую твердость, утраченную на долгие четыре месяца. Вероника принесла ему кофе в постель, обняла и долго, без слов, горячо дышала ему в шею своим теплым, мокрым носиком и, часто моргая, щекотала ухо мужа такими же влажными длинными ресницами.

В это же время утром в Москве, в хрущевке на Полежаевской, Будякин, вынув из ящика стола старый потертый блокнот с телефонами подруг, уверенно набирал первый попавшийся на глаза номер на букву А.

— Алло, Алла?..

Завещание

За Пасхой следовал еще один праздник — день рождения Арсения, приходившийся как раз на День Победы. По этому поводу было решено собраться на природе, у Вероники на даче. С долгами Арсений практически рассчитался (оставалась несущественная мелочь), и теперь, когда он уже был почти готов отойти от облицовочного бизнеса, очень хотелось собрать всех своих друзей, вспомнить былое, торжественно передать дела преемнику Конго и нацелить бригаду на дальнейшие трудовые подвиги.

Очень хорошо обогатиться помогла недавняя сделка. Один важный клиент, не скупясь и целиком положившись на вкус и опыт Арсения, профинансировал поездку в Польшу за материалами и оборудованием для своей квартиры. Именно этот вояж и принес так необходимые для закрытия долга последние барыши. Не сильно напрягаясь, друзья арендовали в Бресте большой бус, под завязку забили его в Варшаве, на улице Бартыцкой, всем необходимым, задержались на пару дней в гостях у бывших родственников, погуляли по кукольно-уютной столице Польши и благополучно доставили груз в Москву. Теперь Арсений со спокойной совестью мог заняться любимым, забытым на долгие три года медицинским делом.