Читаем Дуди Дуби Ду полностью

Во сне он увидел свою подругу, танцующую танго с прекрасным индийским восьмируким божеством, Джулию в подвенечном платье рядом с Боном Джови, майора Рюмкина вместе с полковником Артемовым, корячившихся в камаринской под балалаечные рифы сельского тамады Никодима… Во сне балалаечник Никодим раскрыл Коле секреты своего таланта. Оказалось, что музыкальной грамоте самородок не учился никогда, но в своих трехструнных композициях был настолько виртуозен, что местный люд стал его подозревать, как в свое время европейская богема скрипача Николо Паганини, в связях с дьяволом. Продолжая наигрывать на балалайке песню дорогого Колиному сердцу американского рокера, Никодим по секрету пояснил, что виной сему не дьявольские происки, а воля Божья, в один из дней посоветовавшая ему пригвоздить нижним углом балалаечной деки свою мошонку к скамейке или к любому деревянному предмету, на котором исполнитель сидит. Именно там — рядом с тестикулами находится специальная акупунктурная точка с дальневосточным названием Вай Цы, при воздействии на которую из Никодима и его инструмента прут шлягеры и классические нетленки. И чем крепче давить, тем больше народ беснуется и хлопает в ладоши. Никодим поделился еще одним своим интересом: оказалось, что помимо музыки у него есть очень важное жизненное устремление — пчелы.

"Пойдем, пчел покажу", — позвал маэстро.

"Пойдем", — согласился Коля, и они вместе направились к ульям.

"Посиди пока на лавочке, а я пчел разбужу", — сказал Никодим и, хорошенько затянувшись беломором, дунул в отверстие на фасаде пчелиного дома.

В улье тотчас же противно завизжало, часто заскреблось о стенки и лихорадочно встряхнулось. Потом оттуда вылетели две пчелы, размером и манерами чем-то напоминающие скворцов, и принялись больно жалить Колю в непонятно почему оказавшиеся босыми пятки.

— Блядь! Ой, блядь! — закричал Коля и проснулся.

…— Я же тебе говорил, что живой. Ишь как ногами засучил, а ты: "Помер, помер…" Хорошо, что хоть сначала пятки соломой прижгли, а то бы так и сожгли живого человека, как Жанну Д’Арк или эту, как ее, Жоржанну Бруну, мать ее… Грех бы на душу взяли, а это нехорошо, — услышал Коля слова Никодима, обращенные к Марксу.

Схватившись за обожженные стопы с торчащими меж пальцев пучками тлеющей соломы, Коля окончательно пришел в себя на аккуратно сложенном постаменте из березовых дров. По углам поленница была украшена маленькими букетиками весенних первоцветов, сухими пучками прошлогодних васильков и душистого зверобоя.

Рядом, опираясь на голову копошащегося внизу Маркса, стоял Никодим и чему-то очень радовался:

— Наверно, мы зря так с ним пошутили, — говорил Никодим Марксу.

На ногах у балалаечника были новые Колины кроссовки «Пума», а на руке у Маркса он увидел свои любимые командирские часы. Для разведения огня под поленницей Маркс применял листики из Колиного блокнота, превращая в пепел все умные мысли, кропотливо собираемые автором на протяжении долгих лет.

— Гляди, как перепугался! Зря ты меня уговорил.

— Ах вы суки! Мало того что пятки обожгли, так еще и часы мои украли! И кроссовки!

Коля вспомнил, что кроссовки тоже можно было упомянуть в завещании в пользу кого-нибудь из друзей.

— А еще и блокнот мой сожгли… Гады… С записями за пять лет!

Он вскочил с погребального костра, схватил валявшуюся чуть поодаль балалайку Никодима и разбил ее о поленницу.

— Ой, горе мне! — присев на корточки, закручинился Никодим. — Чем же я теперь буду на свадьбах зарабатывать?

— А мы тебя за мошонку твою намертво к лавке прибьем, так ты, гадина, на арфе заиграешь, если понадобится. — Адская боль от ожогов пронзила Колю, и он, повалившись на спину и прижав пятки ко лбу, запричитал: — Ой мои ноги, ой, как больно!

— Про какую мошонку ты толкуешь, варвар, про какую такую арфу? — удивленно выпучив глаза, пытал Колю Никодим.

— Я про тебя, козлину, все знаю! — орал несостоявшийся покойник, с остервенением суча ногами в воздухе… Потом он схватил полено и вытянул Маркса по спине.

— Это тебе, конечно, не Ганг, но ничем не хуже Днепра будет, — сказал, слегка придя в себя от удара, Маркс.

Он сграбастал Колю в охапку и кинул его в прудик, на дне которого жили тритоны, а поверху плавали новые Андрюшины утята. Коле сразу стало легче, боль в ногах слегка поутихла, Никодим опохмелил торчащую из воды голову пострадавшего стаканом самогонки и даже кинул несколько корок хлеба на закуску. Но закусить Коле так и не удалось, потому что корки тут же склевали прожорливые птенцы.