Читаем Чижик-Пыжик полностью

Пол сырого подвала Ново-Рыбинской овощебазы полностью покрывали головки репчатого лука. Их нужно было разделить на гнилые и хорошие. Для хороших были приготовлены деревянные ящики, для гнилых – картонные коробки. Многие луковицы почему-то оказывались сплющенными и почти голыми, без шелухи. В этом случае трудно было понять, в какой ящик их сортировать. Они выглядели жалкими и неприглядными, но гнили на них, казалось, не было. В то же время среди твердых головок в сухой шелухе попадались гнилые изнутри. Не первый день работая на овощебазе, Ленка научилась распознавать их по незаметному серому налету возле остатков корешка. И все-таки Ленка предпочла бы делить лук не на две, а на три категории как минимум, но не она устанавливала здесь порядки. Она была в резиновых сапогах и рабочем халате поверх летнего платья, как и все остальные работницы. Почти у всех головы были обмотаны двойными хлопковыми платками, это защищало волосы от запаха, к которому Ленка никак не могла привыкнуть. Ее постоянно тошнило и часто рвало. Зато она имела угол в общежитии и деньги, которых ей хватало на жизнь.

Год назад она собиралась в медицинский институт, а если не поступит, то в училище, но, перейдя в 10 класс, в очередной раз попала в больницу почти на год. Там у нее пропало желание учиться дальше, и, выйдя, она забрала аттестат об окончании восьмилетки и устроилась работать сортировщицей овощей. Когда Ромка об этом узнал, он сказал, что она может больше не приходить к нему. Сказал от отчаяния. Он видел, что в больнице с Ленкой что-то произошло, что она стала почему-то походить на мать, но не мог ничего ни понять, ни добиться от нее. Он тратил очень много сил на поддержание отношений с матерью и сестрой, между тем у него уже появились жена и маленький сын. Случилось это просто и стремительно. Жена оказалась заботливой, мягкой и красивой, и совсем не похожей ни на мать, ни на Ленку, ни на тетю Люсю. Она была молодым специалистом отдела кадров Кировского завода, куда Ромка повторно пришел после отлично законченного института, чтобы перевестись на новую должность. Он думал о заводе и о своем месте на нем. А она знала всю его биографию и имела природную склонность быть рядом с теми, кто одинок, красив, строен, умен и серьезен. Он заметил ее, и в тот же вечер она случайно оказалась рядом с ним под летним дождем, без зонта, в промокшей блузке. Они просто молча шли к автобусной остановке после пятничной смены. Потом он понравился ее тихим родителям, когда проводил ее в гигантский кишечник девятикомнатной коммуналки на Обводном канале, и они понравились ему своим спокойствием и здравомыслием в центре бурного коммунального безумия. Все сложилось и покатилось в нужную сторону с первой встречи. Теперь они жили в только что отстроенном высотном общежитии завода с пятимесячным сыном, которого назвали Сашей, она – в честь своего недавно умершего дедушки, а он – в честь своей давно спившейся, но еще живой матери. Саша рос улыбчивым и спокойным.

Когда Ленку в очередной раз выполоскало на Нов-Рыбинской овощебазе, ее напарница произнесла как бы между прочим: «А ведь общежитие наше не для семейных!» Ленка в тот момент проверяла луковицу на прочность, сжимая ее в кулаке, и она вдруг выскользнула в сторону говорящей.

– Чокнутая ты. Я тебе помочь могу. Но с чокнутыми лучше не связываться.

– И не связывайся.

– Когда успокоишься, можем поговорить.

Поговорить Ленке очень хотелось, только она не знала, как, о чем и с кем. Была пятница. После работы она решила не возвращаться в общежитие и идти в сторону города пока хватит сил, а там видно будет. Сил у нее всегда было на удивление много. Незаметно для себя прошагала она по Ново-Рыбинской и вышла на Боровую. Ее не пугала перспектива остаться на улице, без дома, без угла, без помощи, она не боялась упреков, стыда, позора, она была бесстрашна и открыта любому будущему. Единственное, что ее беспокоило – она не знала, что с собою делать. Она могла бы бесконечно пробираться сквозь буреломы, карабкаться на каменистые горы, плыть, держась за обломки потерпевшего крушение корабля к неведомым островам… но судьба пока предлагала ей только перебирать лук. Это было обидно, дико и странно. Ленка шла, ни о чем не думая. Попадая в тень, она чувствовала себя скользкой серебристой рыбой с упругим мясистым телом, а выходя на вечернее солнце, превращалась в только что съевшую эту рыбу кошку, млеющую от удовольствия. Она не хотела бы жить так, как жила теперь мама: целыми днями бродя по улицам и разговаривая мысленно с утками, голубями и каменными людьми на фасадах домов, питаясь чем придется и заходя в собственный дом как тень прошлого только глубокой ночью. Вовсе не страшась такой судьбы, она все-таки не хотела бы жить так, сама не зная, почему. Но как она хотела бы жить, она тоже не могла себе ответить. Все стало очень сложным и непонятным с тех пор, как прошлым летом ушел Сева.