Читаем Чижик-Пыжик полностью

– Он – как Ленин. Иди за ним, не пропадешь.

– Я иду, – и Ленка пошла след в след по свежему мокрому снегу.

На станции «Гостиный двор» они вышли из метро, и пошли к дому по Невскому проспекту. На мосту между конями Ленка посмотрела на давно забытую воду Фонтанки. «Льдин нет, и уток нет… и нас нет» – на секунду ей показалось, что неплохо было бы нырнуть с моста и раствориться в серой реке.

«В квартире сделан ремонт, но в нашей комнате почти все по-прежнему, только она теперь как бы и не наша. Мы будем там пить чай и разговаривать, вместе с тетей Люсей и дядей Стасей. Может быть, потом они нас оставят одних, а может – нет. В любом случае веди себя прилично», – Ромка шел и говорил нервно, но уверенно. Ленка смотрела ему в спину колючим презрительным взглядом. Она его возненавидела на этом мосту. Возненавидела за то, что он не дает ей остаться один на один с мамой и вдоволь насмеяться, за то, что он говорит слова, которые она не хочет слышать и за то, что он тащит ее туда, где она теперь уже не хочет быть. «Он сильный, но и я не слабая, – подумала Ленка, а вслух сказала – отвезите меня обратно в детский дом, сейчас же! Я вас не просила меня забирать!» Она приготовилась встретить Ромкин взгляд боевым блеском своих глаз, но Ромка не обернулся, продолжая шагать, будто бы ничего не слыша. Мама присела перед ней на корточки, обняла за пояс, но не удержала равновесие на скользких камнях, и они вместе упали. «Я сегодня второй раз валяюсь на земле», – проговорила Ленка, не торопясь вставать. «Это не земля, а мост», – ответила мама смеясь. Было четыре часа дня, Невский не пустовал, но им казалось, что они одни, и это было приятно обеим. Ромка протянул маме руку, вставая, она поняла, что он еле сдерживает гнев, раздувая ноздри, как в детстве. Она быстро оправилась и беспечно проговорила: «Подумаешь! Ну, упали! А лежащий на земле – тоже человек!» «Это не земля, а мост!» – Ромка смотрел на маму и понимал, что ее красота и грациозность никуда не делись, но сквозь них проступает уродливое и бесформенное несчастье, которое невозможно взять и отделить от нее, отодрать, отскоблить, уничтожить, оно с ней срослось и уродует ее с каждым днем все больше. Потом он посмотрел на Ленку, на ее горбик, жесткую неровную челку и нежную белую ладонь, скользящую по чугунным перилам. Ладонь была красива, и Ромка успокоился хотя бы этим.

Близнецам исполнилось по тринадцать лет. Они были все так же белокуры и голубоглазы. Им бы очень пошла фамилия Нежновы, но они остались Африкановыми. Это тайно и глубоко печалило дядю Стасю. Он их любил и вкладывал в них все, что имел: заботу, ласку и труд. Он читал их школьные учебники, делал вместе с ними уроки и был в курсе почти всей их жизни. Но главное – он занимался с ними музыкой, он делал их скрипачами, и это поднимало его над городом и кружило по небу как осенний листочек. Ему было смешно и щекотно внутри от этого чувства, и он стал часто улыбаться. Тетя Люся тоже изменилась. Она осталась такой же строгой, как и была, но временами как бы впадала в спячку. Стоя на остановке, или в очереди, она расслаблялась и представляла себя спокойной, свободной и довольной кошкой. Ее грубоватое лицо становилось задумчивым, а угловатая фигура обвисала. Ей бывало хорошо в эти минуты, но она стыдилась позволять себе такое расслабление часто. Ей казалось, что эта тайная игра в кошку может привести ее куда-то в сторону Африкановой, куда-то, где все скользко и непонятно, куда-то, откуда трудно выбраться. Тетя Люся тоже любила близнецов. Проявляла она это через повышенную строгость и легкое, очень скромное двукратное поглаживание их белых кудрей перед завтраком. В эти секунды они обычно неловко косили глазами друг на друга и жалели тетю Люсю, не понимая, почему. Их отношения могли бы стать гармоничными, если бы не месть, на которую братья замахнулись, но не были способны, и если бы не вина, которую тетя Люся чувствовала, но не принимала. Только дядя Стася жил в гармонии с миром. Он был чуть-чуть странноватым, как считали в его деревне Нежново.