Читаем Чижик-Пыжик полностью

Ленка говорила всем, что Сева «ушел в свою жизнь», потому что после слова «семинария» приходилось бы объяснять, что это такое и зачем он туда ушел, а этого никто кроме него самого не знал. Ей тоже хотелось «уйти в свою жизнь», но, в отличие от Севы, она не знала туда дороги. Она и стыдилась своего лучшего друга, потому что считала, что он сошел с ума, и завидовала ему, потому что в своем сумасшествии он был целеустремлен и спокоен. Он не объяснял Ленке своего поступка, а просто сказал, что так будет лучше для всех: для нее, для него и для целого мира. Ленка не поняла, но поверила. Она пообещала не забывать и иногда навещать его, а он пообещал за нее молиться. После такого обещания Ленка хмыкнула и почувствовала пустоту в своей душе на Севином месте. Он угадал ее чувства и сказал: «Это ненадолго». Больше они не виделись. С того разговора прошел год, пустота оставалась неизменной. Иногда Ленке хотелось спросить Севу, сколько же продлится это «ненадолго». Она была обижена на него, потому что всегда считала, что он ее любит, но по поступкам выходило, что нет. Она отчаянно взывала к своему кукловоду в поисках ответа, но он теперь совсем перестал просыпаться. Ленка стала самой обыкновенной советской девушкой в цветастой косынке, перебирающей лук для блага своего народа. И ее бы это радовало, если бы Сева был где-то рядом, как всегда готовый в любую минуту к веселому общению. Она узнала о существовании в городе-герое Ленинграде семинарии, когда Сева сказал ей о своем намерении туда уйти. Она была уверена, что он шутит, что в Советской стране нет и не может быть семинарии, что это слово из унылых книжек умерло вместе с ямщиками и гимназистами. Когда он объяснил ей, что это не так, она почувствовала свое бессилие рядом с гигантской нелепостью, которой представлялась ей и сама семинария, и Севино стремление туда попасть. Она поняла тогда, что праздник детства кончился, уступив место бессмысленным серым будням.

С горя Ленка почти на целый год заболела туберкулезом. В больнице собралась веселая компания больных, они уходили, гуляли по городу, шутили и выпивали. Среди них была необыкновенно красивая девушка, похожая на Ленкину мать: грациозная, гибкая, с длинными пышными волосами, стянутыми на затылке в тугой клубок. Она рассказала Ленке, что с началом навигации в порт пришел корабль с Кубы, что на нем есть кубинские моряки, которые чувствуют себя одинокими в чужой стране, а между тем они – наши друзья, и им надо помогать, к тому же они угощают ромом и бутербродами из сыра с мармеладом. Помогая одиноким кубинцам, Ленка ярко расцветила свои будни и вскоре выздоровела, но узнала, что на память о далеком острове ей остались не только сладкие воспоминания, но и нечто большее, должное стать в конце года материальным. Ленка не делилась этой новостью ни с кем, не видя в том смысла, но сегодня на овощебазе поняла, что скоро все станет для всех очевидным.

На углу Боровой улицы и Обводного канала сутулая скала темного дома вдруг навалилась на Ленку серьезными вопросами: как жить дальше, где, на какие деньги? Всегда интересующий ее вопрос «зачем?» она теперь отмела в сторону, как мусор вдоль поребрика. Бесконечная скучная стена с однообразными грубыми прорезями окон вызывала уныние. Ленке стало интересно испить до дна чашу неприятия этого мрачного уродца, и она вошла под его арку, чтобы осмотреть двор. Он оказался разомкнутым, с выходом на соседнюю улицу и с небольшим холмиком посредине, на вершине которого стояла старая деревянная скамейка возле молодого клена. Со двора дом не был таким мрачным, а с вершины холмика и вовсе казался залитым светом. Сев на скамейку, она поняла, что какой-нибудь угол где-нибудь найдет, а деньги как-нибудь заработает, ведь она уже не маленькая, да и не совсем больная.

Солнце все не пряталось, как будто прилипло к скамейке, и Ленка впервые подумала о том, что же там зреет внутри нее и каким оно будет. Она не могла сказать, хочет ли она ребенка, он появился случайно. Но она очень тепло вспоминала кубинцев: они улыбались ей так открыто и дружелюбно, как ни один знакомый мужчина, они кормили ее, а потом обнимали за плечи так, как, наверное, делают отцы. Никогда раньше Ленка не пила спиртного, брать первую рюмку она боялась, потому что не хотела спиться, как мать. Между тем пьяной матери она никогда еще не видела, только слышала о ней от Ромки. И в ту минуту, когда ей наливали кубинский ром, она подумала, что Ромка, может быть, слегка врет, или сильно преувеличивает, или… уже не важно, что, потому что ром уже внутри, и все хорошо, и кубинцы рядом, добрые и сильные. Ей было с ними весело и интересно, и теперь показалось, что дитя далекого острова будет таким же улыбчивым, смелым, щедрым и загорелым, как подарившие его матросы. Она представила себе мальчика, который вырастет и станет моряком, и поплывет, конечно же, на Кубу, и найдет там своего папу, и скажет ему: «Спасибо тебе за то, что ты помог мне появиться на этот божий свет!»