Читаем Чижик-Пыжик полностью

По воскресеньям нянечка ездила на электричке в церковь, так она привыкла, так делал ее отец, бывший священник и бухгалтер при советской власти. В церкви работал его друг юности. Они не молились, но отец заставил дочь в свое время выучить три молитвы, две большие и трудные, а одну легкую и приятную, хотя тоже малопонятную. «Символ веры» и «Отче наш…» со временем забылись, а «Богородицу» Мария Дмитриевна зачем-то решила запомнить и повторять время от времени. Она не имела склонности анализировать ни свои, ни чужие поступки, и все происходящее всегда казалось ей немного удивительным. В церкви она обычно крестилась перед распятием и мысленно просила советскую власть не мучить никогда людей так, как мучили бедного Христа римские наместники. А «Богородицу» она читала дома перед окошком, вслух, посылая слова утреннему небу.

Визит к нянечке действительно открыл Севе белый свет, и молитва в солнечных лучах стала апофеозом этого открытия. А началось все с субботнего вечера. Они легли спать, нянечка в комнате, а Сева на кухне, на раскладушке. Свет был погашен, и в темноте громко тикал будильник. Сева слушал его так, как слушают чарующую музыку, затаив дыхание, боясь пошевелиться. Новый запах, не капусты, не сдобы и не кипяченого молока, а всего вместе, смешанного с каким-то лекарством, свежей постелью и шерстяным одеялом, убеждал его, что жизнь везде примерно одинаковая. Лунный свет, льющийся через верхнюю, не завешенную часть окна, добавлял, что она везде прекрасна, а будильник со знанием дела неустанно вторил: «Это так, так, так…» В шесть часов утра они позавтракали странными, алого цвета яйцами и круглым сладким хлебом, политым чем-то белым, после чего нянечка повернулась к быстро светлеющему окну со словами: «Богородица, дева, радуйся…» Сева сразу понял, что радоваться, действительно, есть чему, ведь только вчера тот же самый кусочек неба, к которому теперь обращалась нянечка, сообщил ему, что жизнь прекрасна. Сева с тихим удовольствием повторил за нянечкой странные слова, а потом они поехали в церковь. Дорогой нянечка говорила Севе про праздник Пасхи, но так тихо, что он ничего не смог разобрать. В церкви торжественно пели, но где находился хор, Сева не понимал. Рядом с ним стояли похожие на нянечку старушки в платочках, крестились и радовались. Сева тоже радовался, раз так здесь принято. После окончания праздника к ним подошел священник и деловито спросил: «Это и есть юноша Всеволод?» Нянечка кивнула. Сева был изумлен тем, что о нем знает человек, говорящий в загадочном месте на непонятном языке с обычными старушками. А через четыре месяца он стал семинаристом. Ему не пришлось ни с кем объясняться, потому что с его хилым здоровьем и слабыми способностями он мало кого интересовал.

Теперь он сворачивал с улицы Марата на Боровую в ничем не обоснованной надежде встретить Ленку. За год учебы в Семинарии он сильно изменился: люди перестали казаться ему манекенами, с каждым днем они становились все роднее и понятнее, как будто все они были Ленкиными братьями и сестрами или родственниками нянечки, с которой он виделся каждую неделю. Себя он ощущал их верным и надежным другом, который однажды обязательно пригодится им, даже если они об этом пока не подозревают. Он шел и думал, что теперь он точно может сказать, что он – не сирота, и никогда им не был, теперь ему есть, чем поделиться с Ленкой, только ее рядом нет. Поскольку Сева тоже шел пешком от самой семинарии, от Александро-Невской лавры, то на Боровой они оба почувствовали усталость. Ленка свернула на улицу Константина Заслонова, чтобы выйти на Лиговский и сесть в какой-нибудь транспорт. То же самое сделал Сева десятью минутами позже. Ленка добралась на трамвае до Московского вокзала, пересела на автобус и поехала по Старо-Невскому. Она не знала, что на конечной точке этого маршрута вероятность встретить Севу была максимальной, она не предполагала, что Лавра – это не только кладбище. Сева ехал за ней следом, уверенный, что очень скоро он обязательно найдет Ленку.

На Лаврском мостике сидело двое нищих. В одной из них Ленка узнала мать. Она предложила ей поехать на Московский вокзал, чтобы вместе поужинать в придорожном кафе и отметить ее 49-ый день рождения, прошедший чуть больше месяца назад. Мать согласилась, она давно не видела Ленку и была рада встрече. Они сели на площади Александра Невского в тот самый автобус, который привез Севу и теперь вышел на кольцо. Несмотря на свое непопулярное в советской стране занятие, мать не была ни оборванной, ни грязной, не была она и голоднее других, потому что близнецы всегда оставляли ей в комнате на столе еду. А раз в месяц – по 10 рублей со своих стипендий. Они оба учились в консерватории по классу скрипки.