Читаем Чижик-Пыжик полностью

Неожиданно из-за пышного необъятного облака выплыло Севино лицо. Оно улыбалось и повторяло: «Божий свет, Божий свет…». Ленка попыталась подобрать этому свету другое прилагательное, перебрала и «добрый», и «необыкновенный», и «загадочный», и «ласковый», и «удивительный», и «непостижимый» – все было то, но не имело полноты. Ленка удивилась тому, что кроме как словом «божий», она не может описать этот свет коротко и емко. И тогда она немного смягчила свое отношение к Севиному поступку, решив, что, может быть, он ищет не Бога, что само по себе очень глупо, а кого-то, кто знает об этом свете больше, чем мы, кого-то очень умного и большого, которому можно сесть на ладонь и сказать в лицо: «Спасибо!», и уснуть, спокойно и безмятежно. А потом она вспомнила сочетание «белый свет». Оно нравилось ей больше, чем «божий свет», в котором чувствовалось что-то старинное и нелепое. Она обрадовалась, что вспомнила это простое сочетание и удивилась, как она могла его запамятовать. Но образ любящего всезнающего великана с надежной трудовой ладонью, уходящей ввысь густой бородой и взглядом сквозь небеса остался с ней. Ленка подумала, что было бы неплохо сейчас вдруг случайно встретить Севу. Она поднялась со скамейки и пошла дальше по Боровой улице. Если бы она знала, где находится его семинария, она бы отправилась туда. Но год назад она об этом не спросила, а он не сказал.

Между тем Сева тоже думал, что было бы неплохо сейчас встретить Ленку. И шел по улице Марата. Год назад он знал одно: он любит Ленку, но не так, как советский парень должен любить подругу, а как-то иначе, он не понимал, как. У него никого не было, кроме Ленки. Он никого не знал и не хотел знать, потому что опасался всех остальных людей. Только Ленка была для него живой, родной и понятной, и оживляла своим присутствием все вокруг. Без нее он чувствовал себя будто среди говорящих манекенов. Он понимал, что это не правильно, что он ей ничего не может дать, что дает только она, а так не должно быть. Ему хотелось куда-то уйти, чтобы во всем этом разобраться, чтобы понять, кто он такой, что значит – человек, и как надо любить. Он мечтал уйти в поле или в лес, так, чтобы голову накрывал голубой купол неба, а дыхание улетало бы в бесконечность. Он пытался ощутить себя живым в живом мире, но ему это плохо удавалось.

Учился Сева слабо, но старательно, при этом имел хилое здоровье. Считалось, что лучше всего ему поступать в техникум на бухгалтера после 10 класса. Его это вполне устраивало: почему бы и не бухгалтер? Главное – все решено, и не надо ни о чем беспокоиться. Но то, что он живет среди манекенов и знает только одного живого человека, не давало ему покоя. Начав однажды отыскивать и складывать в рифмующиеся строчки важные для себя слова, Сева почувствовал пьянящую прелесть этого занятия, но кроме первого опыта, где упоминался запах кислой капусты на лестнице, ничего достойного запоминания Сева так и не сочинил.

В конце апреля 1976 года, когда Сева последний год жил в Мартышкино перед планируемым поступлением в экономический техникум, в ночь с пятницы на субботу он дежурил по младшей спальне – помогал нянечке, похожей на уточку, укладывать спать малышей. Эта нянечка была единственной, кто разрешал детям брать с собой в постели игрушки, за что дети ее нежно любили и в благодарность засыпали быстро. Дежурить в ее смену не составляло труда. Среди игрушек были всеобщие любимцы, поэтому нянечка-уточка строго следила за тем, чтобы все спали с ними по очереди. Среди любимцев выделялась большая и почему-то белая, довольно замусоленная, обезьяна с желтыми лапами, ушами, мордочкой и хвостом, она была королевой всех игрушек, а самыми мелкими ее подданными числились четыре маленьких красных пластмассовых крокодила. Когда обезьяна сердилась, она била их своей могучей желтой лапой по красным хвостам, и они разлетались в разные стороны. Дети любили эту игру, а все взрослые, кроме нянечки-уточки, за нее ругали и называли ее безобразием. Так было и в Севином детстве, и теперь, когда он топтался на пороге взросления в слепых поисках жизни на Земле.

«Я, Уткина Мария Дмитриевна, забираю воспитанника Агалакова Всеволода с 24 по 25 апреля к себе в гости, с тем, чтобы свет повидал, ручаюсь и т.д.», – выписывала нянечка аккуратным почерком на сером листочке в клеточку в то время, пока дети засыпали в обнимку с игрушками под Севиным присмотром. Она давно хотела это сделать, но не решалась. А теперь до его отъезда оставалось всего два месяца, надо успеть. Зачем ей нужно было приглашать к себе в гости Севу и показывать ему белый свет, она не знала. Ей было жаль этого тихого мальчика, вот и все.