Читаем Бог безвременья полностью

– Только иногда, – говорит он, – но раньше у меня никогда не шла кровь из носа. Почему у меня из носа пошла кровь? Я умру? Однажды я видел на дорожке мышь, у которой из носа шла кровь, и Кэтрин сказала, что это из-за того, что она умирает.

– О нет, Лео. Нет, это не значит, что ты умрешь. У маленьких мальчиков иногда идет кровь из носа, и это вообще ничего не значит. Тебе не о чем беспокоиться.

Он ничего не говорит, просто задумчиво смотрит вперед.

– Тебе было грустно видеть ту умирающую мышь? Или тебя это встревожило?

На его подбородке появляются ямочки, а затем он кивает.

– Я ненавижу, когда что-то умирает. Это так грустно.

К моему удивлению, его глаза наполняются слезами.

– Я хочу, чтобы никто никогда не умирал, – говорит он страстно, а затем наклоняет голову вперед и начинает плакать.

– О, Лео, милый, – говорю я, растерявшись. – Лео, mon petit, тебя обнять?

Он жалобно кивает, и я беру его маленькое тельце на руки.

– Тебе не о чем беспокоиться, дорогой. Я обещаю тебе, ты не умрешь только из-за того, что у тебя идет носом кровь.

– Но все умирают, – говорит он, когда я опускаю его обратно. – Вы же знаете? Кэтрин сказала мне, что все живущие умирают.

– Почти, – признаю я, мягко кивая. – Но сначала они живут долго-долго. И только потом старятся, когда сделают все, что хотят.

– Иногда животные умирают, когда они не старые. И люди тоже.

Я чувствую, мне больше нечего сказать. У меня закончились запасы приятной полуправды, чтобы утешить этого ребенка. Почему его так волнует смерть? Возможно, Кэтрин была не так уж не права, желая уберечь сына от «патологических» тем.

– Ну, милый мой, – говорю я, беря его круглое лицо в свои руки, – сегодня мы оба живы, и мы здесь, в школе, среди друзей, скоро родители придут на нашу веселую вечеринку, но сначала нужно вздремнуть и хорошенько отдохнуть, чтобы потом вволю повеселиться. Хорошо?

Он закрывает глаза и кивает.

Я снимаю его с раковины и ставлю на пол.

– Пойдем? – говорю я, протягивая ему руку.

Он берет ее, и мы направляемся в гостиную.

Разобравшись с Лео, я подхожу к телефону и набираю номер Кэтрин Хардмэн, чтобы рассказать ей о приступе астмы и попросить захватить с собой сегодня новый ингалятор, но телефон занят.

Раздосадованная, я иду наверх в свою комнату умыться и переодеться. Я тоже испачкана кровью. На руках и шее остались полосы в тех местах, где Лео цеплялся за меня, пока я несла его на руках к машине, и большое пятно на передней части блузки, куда капала кровь из его носа.

Стягиваю испачканную рубашку, и запах крови обрушивается на меня. Я не могу пошевелиться и несколько секунд стою с рубашкой в руках – в желудке урчит, а пятна крови смотрят на меня, как множество красных соблазнительных глаз.

Я не пью кровь детей. Я не пью кровь детей.

Тем не менее я стою и прислушиваюсь к манящему зову кровавых пятен, и мой желудок стонет в ответ.

И тут я внезапно и с невыносимой ясностью осознаю то, что ощущаю уже несколько недель, но отказываюсь полностью признать: мое тело каким-то образом меняется, мой аппетит растет. Раньше мне хватало нескольких кварт в неделю, теперь не хватает даже пинты [39] в день. Мысли о крови преследуют меня постоянно, а шумы в животе теперь озвучивают желания моего тела со всей настойчивостью хнычущего малыша. Однако мой рацион ограничен, из восьмифунтовой кошки не выжмешь больше крови. Там, в ванной, дольше, чем следовало бы, рассматривая залитую кровью ребенка рубашку, я, наконец, признаюсь себе в своем положении. Не знаю, почему и сколько именно, но мне нужно больше крови; мне необходимо больше.

Я подношу рубашку к носу и погружаюсь в ее аромат: фруктовый и металлический, сладкий и солоноватый. Он переполняет меня. Кровь детей чище, без запаха дичи, как у животных, и не испорчена краской для волос, алкоголем и рецептурными лекарствами, как кровь взрослых. Но сейчас я ощущаю нечто странное, смутный землистый привкус, приторный запах болезни, как у подгнивающих фруктов. Кровь не лжет, и эта кровь говорит мне, что Лео не очень здоров.

Я открываю корзину для белья и, сделав над собой усилие, бросаю туда рубашку.

Дети пробуждаются ото сна, и вместе мы завершаем подготовку нашей офренды. Она великолепна. Вся поверхность между свечами и предметами, напоминающими об умерших близких, густо устлана красными и оранжевыми бархатцами. Стены увешаны фотографиями в рамках из тех же бархатцев, только из папиросной бумаги, пространство между ними задрапировано яркими поделками из папель пикадо. Блестящие, обмазанные яйцом булочки пан де муэрте, которые дети с помощью Марни испекли в начале недели, лежат на разноцветных тарелках.