Читаем Блабериды полностью

Сомнения в том, достоин ли я отца, преследовали меня с дошкольного возраста. Не думаю, что отец давал для них хоть какой-то повод; он любил меня. Родители вообще отличались удивительной демократичность, и хотя периодически мне попадало за какие-нибудь проделки или лень, в их сердитости не было ничего длящегося. Отец хмурился и грохотал, но через полчаса ветер раздувал его сведенные брови, они распрямлялись, он предлагал сыграть в пинг-понг или шахматы. Иногда мне казалось, что родители слишком берегут меня.

Я страдал, что не похож на отца. Возможно, где-то в глубине души он хотел другого сына, такого же энергичного и сообразительного, как он сам. Я был замкнутым и стеснительным, и если была возможность, оставался один. Люди меня интересовали по одиночке; я мог дружить с кем-то конкретным, но ненавидел компаний. Разве что компании отца.

Я страдал перепадами настроений, которых отец полностью не понимал. Он не знал, почему ребенок, засыпая счастливым, просыпается колючим, как ёж. Почему он проводит время один, почему не страдает от скуки. Для чего выдумывает друзей, которых ценит больше живых людей. И откуда берутся мысли, которые пугают взрослых.

И всё же отец принимал меня; возможно, он смотрел на меня с известной долей научного интереса, как на явление, которое настоящий исследователь не должен менять насильственным образом, которое нужно принять, как есть. Он проводил со мной много времени, поощрял мои занятия рисованием, а позже — музыкой, хотя рисунки кладбищ под полной луной и гитарные квинт-аккорды не вписывались в его понятия о прекрасном. И всё же он задавал неглупые вопросы, словно старался протоптать дорогу в мир, который не был понятен кругу его образованных шумных друзей. Его удивляло, что в начале XXI века его сын вдруг увлекся рок-музыкой, которой отец переболел ещё в молодости. Интересный нахлёст поколений — так говорил он.

Из них двоих мать была мягче ко мне. Отец иногда увлекался. Сам его характер требовал дерзости и быстрых решений, и, когда дело касалась меня, мать гасила его пыл, то в шутку, а то и всерьёз. Мать держала трафарет, чтобы я мог видеть в отце только лучшие черты. Она принимала удары на себя.

Но после его смерти она изменилась. Ей пришлось стать стержнем семьи. Может быть, она надеялась каким-то невероятным образом заменить мне их обоих, но в итоге стала терять и себя. Моё обучение в университете превратилось для неё в рубеж, который нужно остервенело защищать в память от отце и в благодарность его друзьям. Она стала жёстче. В её интересе моим обучением появилось что-то параноидальное; ей всё время казалось, что я недоговариваю. Точно также стало казаться мне. Она звонила друзьям отца, и каждая моя неудача ввергала её в паническое состояние; она устраивала истерики, заставляла меня взяться за ум, заставляла быть благодарным. Она приводила в дом бывших коллег отца, чтобы они повлияли на меня. Это были неловкие моменты для всех нас.

К сожалению, я не унаследовал блестящий ум отца. Я не был глуп, но мысль у меня ворочалась медленно, и на фоне звёзд нашей группы я был тугодумом. На первых курсах я пользовался некоторыми привилегиями в память об отце, но постепенно особое отношение ко мне сошло на нет, чему я был рад. Упоминания об отце привлекали ко мне праздное внимание, против которого у меня не было защиты, кроме грубости.

На третьем курсе университета появилась группа «Слэнг», где я стал солистом и гитаристом, и одно время дела наши шли так хорошо, что я всерьёз подумывал о временах, когда закончу университет и стану рок-звездой. Мы неплохо выступали на университетских вечерах и в качестве кавер-группы в одном ресторане. Все эти годы я провел в состоянии истерической радости, которой давал выход, когда тяжёлый штекер гитарного шнура с тихим клацаньем попадал в разъем усилителя, и гитара издавала грязный присвист от случайного касания струн.

После университета мы в самом деле оказались на перепутье и рисовали себе самые радостные перспективы. Потом был пресловутый конфликт, распад, попытки создать другую группу с нуля и моё внезапное трудоустройство в бесплатную газету менеджером по приёму объявлений.

Мать восприняла мою работу с облегчением. Эта ничтожная работа на газетную франшизу представлялась ей первым робким шагом в нужном направлении. Она всё ещё надеялась, что неплохой аттестат и лояльность некоторых преподавателей позволят мне поступить в аспирантуру, а потом, может быть, пойти по стопам отца. Увлечение музыкой, которое она поощряла во всех формах в моём детстве, теперь она считала чем-то близким к наркомании. Если учебные дела она старалась решать в несколько деспотичной манере, то когда речь заходила о рок-музыке, в её глазах и позе появлялось отчаяние. Она разговаривала со мной тоном, которым уговаривают умалишенного положить нож.