Читаем Блабериды полностью

Отец работал профессором в университете. Говорят, он был блестящим физиком-теоретиком, и его способностей было достаточно для полноценной научной карьеры, которой он предпочёл возню со студентами. После его смерти несколько лет мы с матерью получали письма и звонки от тех, кто, подобно нам, не мог поверить в его внезапный уход. Это бередило старые раны.

В отце чувствовалась неутоленная жажда; в нем было стремление вобрать в себя как можно больше. Его не пугала новизна; он не боялся выглядеть нелепо, смешно, недостаточно солидно. Он был наделен отвагой, которую проявлял не в арктических экспедициях или спорте, а стоя на своей кафедре.

Он обладал хорошим слухом и играл на клавишных. С ним мы разыгрывали небольшие сценки, вроде «Денискиных рассказов», придуманные нами с листа, импровизировали и дурачились. Мы вели долгие беседы о космосе, о мире элементарных частиц и старых мудрецах, которые вопреки скупым сводкам учебников, тоже были не прочь почудить.

Отец всегда был в центре внимания: на своей кафедре, в лекционной аудитории, в компании его многочисленных друзей. Он умел быть язвительным и острым, но была в нем какая-то удивительная мягкость, способная принять и вобрать в себя всё, даже чужую наивность. Он был снисходителен к людям. Это была снисходительность не аристократа, а человека, много раз познавшего ограниченность самого себя.

Родители порой недоумевали, что не так с их сыном. Я слышал это в их негромких кухонных разговорах, когда ложился спать. Они любили меня, но перепады настроения, вымышленные друзья, внезапные кошмары, страшные рассказы, которые я писал в детстве, приводили их в замешательство. Они были нормальными людьми. Их сын был слегка ненормальный, но меру этих отклонений никто так и не понял. Как-то мать особенно сильно напугал исписанный мной лист бумаги. Я не помню, что именно написал, скорее всего, ещё один жутковатый рассказ, и мать потащила меня к доктору, бородатому, как отец, но хитрому под бородой. Доктор задавал вопросы, заставлявшие меня краснеть и подолгу смотреть в пол, а потом подарил металлическую штуковину вроде напёрстка, очень тяжелую и классную. Они ещё какое-то время разговаривали, я видел встревоженное лицо мамы, но не понимал её слов.

Больше она никогда не водила меня к подобным врачам и не упоминала о том случае.

Родители не умели грустить долго. Их жизненные силы требовали выхода. Родители придумывали новые маршруты, знакомили меня с людьми и никогда не запрещали сидеть в кругу взрослых, несмотря даже на мою патологическую склонность говорить какие-то нелепости, приводившие людей в замешательство. За одну неделю мы успевали заночевать в палатке, сходить в театр и навестить родственников в другом городе. Я был не столь предприимчив и любил уединение, но оказываясь под разноцветным зонтом, который мама часто носила с собой, чувствовал полную уверенность.

К выпускным классам этот цветной зонт совсем поломался и был отправлен на вечное хранение в стенной шкаф. А потом внезапной умер отец.

Был май 2006 года, приближались выпускные экзамены, и за суматохой я ощущал удивительное спокойствие и радость. Я предчувствовал, что могу сдать экзамены и поступить в университет, где работал отец, поступить без его вмешательства, под молчаливое одобрение. В тот день я вернулся из школы и застал мать в странном возбуждении, по которому не сразу было понятно, родился ли кто-то или попал в неприятность. Она быстро расхаживала по дому, перекладывая какие-то вещи, будто что-то искала, а потом сказала мне собираться.

— Кажется, с папой плохо, — сказала она.

Мы поехали в его институт, и всю дорогу она сидела возле автобусного окна. В её глазах были слёзы: я не видел этого, но знал. Я не выдержал:

— Так невозможно. Скажи толком, что случилось?

Она ответила глухо:

— Кажется, папа умер.

Я помню ощущение ленты, которую рассекли на лету мечом. Рассекли, так, что уже не склеить. Это «никогда» пугало больше всего. Никогда. Никогда.

— Что значит «кажется»? — грубо спросил я.

Я цеплялся за это слово, хотя мать не была мнительной особой, которая выдумала бы трагедию.

— Я не знаю, — сказала она. — Позвонили из университета. Его увезли на скорой.

— Так зачем мы едем в университет? Надо ехать в больницу. В какую больницу его увезли?

Она молчала. Отца увезли в морг.

В университете нас встретил сотрудник кафедры, Дамир Ильсуров, и пока мы шли в кабинет проректора, он торопливо объяснял ситуацию.

Проректору нужно было куда-то спешить, но он держал себя в руках и выдерживал подобающие паузы, рассказывая нам о случившемся. Его угнетало эта роль. Он был в смятении. Он испускал длинные дрожащие вздохи. Мать сидела в углу его кабинета, глядя на противоположную стену со списками фамилий на листе бумаги.