Читаем Блабериды полностью

Потом история обрастёт деталями. Потом я узнаю несколько её версий. Отец просто сел на стул и лицо его стало бледным. Никто не придал значения, пока наконец особый крен его тела не вызвал тревогу. По другой версии, присутствующие сразу заметили эту неестественную бледность, пытались его реанимировать, вызывали скорую. Говорили, что отец пожаловался на боль в груди, но на это не обратили внимание. Говорили также, что никаких жалоб не было, он просто сел и умер, и когда к нему подошли, руки его были восковые и тяжелые. Когда его положили на пол и ослабили галстук, он был мертв.

До этого на кафедре о чём-то спорили. Это был обычный для их круга спор, может быть, о парадоксе Эйнштейна-Подольского-Розена. Или о необходимости новых компьютеров для лаборатории. Никто из участников тех событий не хотел вдаваться в подробности. Отец гордился этими дискуссиями и поощрял их, пока они оставались в рамках научной этики. «В споре рождается истина», — любили повторять участники таких баталий, от которых оставалась исписанная вдоль и поперек доска в подсобке деканата. Это был один из таких споров, жаркий, принципиальный, способный глубоко обидеть человека ограниченного.

Говорили также, что отец в тот день спорил с Дамиром и спорил о чем-то далёком от фундаментальной науки. Сам Дамир утверждал, что это был даже не спор, а обычный разговор преподавателей, зашедших в подсобку деканата перекурить. Разговор о студентах и приближающейся сессии, о новом оборудовании и университетских выборах. Другие настаивали, что стычка всё-таки была, но между Дамиром и другим преподавателем.

Кто-то с кем-то спорил, когда отец стал белее света, сел на стул и больше не вставал. Дамир говорил, что отцу предлагали воду и валидол, а он отказывался. Другие говорили, что он сидел бледный, пока спор продолжался, что спорщики обменивались уколами, даже когда кто-то из пожилых преподавателей обратил внимание на отца.

Усталый врач, протирая очки свернутым в несколько раз бинтом, на вопрос матери, могла ли спасти отца своевременная помощь, отвечал уклончиво.

— Эти состояния развиваются очень быстро. Сложно что-либо говорить наверняка. Быстрая помощь всегда лучше запоздалой. Но можно ли было спасти, я не знаю.

Мать сразу невзлюбила Дамира Ильсурова, и через неё невзлюбил его я. Это был молодой преподаватель, о котором сам отец отзывался скептически. А может быть, отец даже и не упоминал Дамира, и это моя память заполняет пробелы удобным ей образом.

В тот день Дамир говорил слишком много, слишком настырно предлагал ненужную помощь, слишком по-разному описывал события. То вяснялось, что скорую вызвал один из старых преподавателей со своего мобильного, то якобы сам Дамир звонил с телефона в деканате.

В комнате было человек шесть или семь, и были среди них верные друзья отца, но никто не мог воссоздать картину того дня, уходя в соболезнования и ссылаясь на суету и неочевидность трагедии. Чаще всего разговор увязал в констатациях, что отец всегда был здоровым, и как жаль его потерять, и кто бы мог подумать.

Осознание того, что отца больше нет, приходило ко мне медленно, то расширяясь, то стягиваясь воронкой. Печаль сменялась истерической радостью. Последующие недели я провел как в бреду. Ночью меня охватывал ужас, днём давила неясная тяжесть, которая всё глубже уходила в илистые глубины сознания и прорастала там. Воспоминания покрывались известняком и превращались в скелеты. Пустоты оставались пустыми. Отец отдалялся и всё больше напоминал памятник. Устав от переживаний, я запретил себе переживать; это оказалось легко. Моё веселье напоминало припадки и для малознакомых людей выглядело интригующим.

Сразу после похорон начались экзамены, которые я провалил. Друзья отца устроили поступление практически без моего участия. В июле я пришёл к двери кабинета, где замороченный маленький человечек долго уточнял, кто я и от кого, потом исчез, а потом вернулся с папкой, надписанной моим именем. Меня приняли на кафедру «Общей и экспериментальной физики».

Когда мне было лет восемь, мы с отцом отдыхали на озере. Я уже хорошо держался на воде, поэтому мне разрешили заплывать на матрасе на глубину. Как-то я соскользнул с матраса. Я уже не помню, получилось ли это случайно или нарочно. Я помню лишь, что не было ни малейшей угрозы. Я бы мог легко доплыть до берега, но вместе этого оттолкнул матрас и начал барахтаться. Я видел, как спешит по острым камням отец, как он бросается в воду и доплывает до меня в три мощных взмаха руки. Я помню его забрызганные крупными каплями очки. Мне было важно увидеть, что он сделает. Почему-то мне было это важно. Я был глубоко удовлетворен результатами своей инсценировки. Отец меня даже не ругал.