Читаем Анри Бергсон полностью

Но изначальной, первичной функцией интеллекта является познание отношений; это «лишь естественная способность соотносить один предмет с другим, одну его часть или аспект с другой частью или другим аспектом, – словом, выводить заключения, когда имеются предпосылки, и идти от известного к неизвестному» (с. 162). Интуиция, т. е. «инстинкт, ставший бескорыстным, осознающим самого себя, способным размышлять о своем предмете и расширять его бесконечно» (с. 186), превосходит одновременно и интеллект, и инстинкт[338], поскольку, надстраиваясь над инстинктом и обладая тем же достоинством непосредственного проникновения в объекты, она могла бы ввести сознание внутрь самой жизни. Это, таким образом, осознанная симпатия – мы вновь встречаем знакомое но «Введению в метафизику» определение интуиции как симпатии. Бергсон, как и в ранних работах, обращается для иллюстрации своих представлений к примерам из сферы искусства, которые, с его точки зрения, доказывают существование у человека, наряду с обычным восприятием, особой эстетической способности. Художник стремится постичь «замысел жизни», связывающий черты живого существа в единое, организованное целое, он проникает «путем известного рода симпатии внутрь предмета, понижая, усилием интуиции, тот барьер, который пространство воздвигает между ним и моделью. Правда, эта эстетическая интуиция, как и внешнее восприятие, постигает только индивидуальное. Но можно представить себе стремление к познанию, идущее в том же направлении, что и искусство, но предметом которого была бы жизнь в целом…» (с. 186).

Интеллект и инстинкт, по Бергсону, никогда не встречаются в чистом виде; они в силу отмеченного выше взаимного «отражения» различных линий эволюции взаимно проникают друг друга и даже представляют собой «два расходящихся, одинаково изящных решения одной и той же проблемы» (с. 158). Но интеллект всегда остается «лучезарным ядром, вокруг которого инстинкт, даже очищенный и расширенный до состояния интуиции, образует только неясную туманность» (с. 187). Бергсон неоднократно сравнивает интуицию с некоей дымкой, обрамляющей ясное представление интеллекта; интуиция есть представление смутное: ведь интеллект, чтобы мыслить ясно и отчетливо (как того требовал Декарт), должен мыслить «прерывно», т. е. в пространстве. Для интуиции нет таких ограничений, она имеет дело с темпоральным, живым, с длительностью. Но, даже представая нам в виде «бесполезной дымки», эта «суперинтеллектуальная», как ее называет Бергсон, интуиция открывает дорогу истинному познанию, истинной философии, поскольку именно в ней сохранилось нечто существенное от первоначального сознания, еще не распавшегося, не «потерявшего» себя в материи. Она, не давая знания как такового (ведь знание – это уже область интеллекта), поможет понять, чего недостает интеллекту, покажет, чем можно заменить ставшие непригодными интеллектуальные рамки познания. «Затем, благодаря взаимной симпатии, которую она установит между нами и остальными живущими, благодаря тому расширению нашего сознания, которого она добьется, она введет нас в собственную область жизни, то есть в область взаимопроникновения, бесконечно продолжающегося творчества» (там же). Но важно, что побуждение к этому придет от интеллекта – без него интуиция так и осталась бы инстинктом. Значит, интуиция нуждается в интеллекте, а интеллект должен перенять что-то у интуиции: тогда, развитый и исправленный, он введет нас в материю и «при посредстве науки – своего творения – будет открывать нам все полнее и полнее тайны физических явлений» (с. 186).

Итак, по Бергсону, две эти формы сознания (и формы жизни), возникшие из единого порыва, в известной мере причастны друг другу, не утратили полностью следы своего общего происхождения и могут друг на друга влиять. Если признать, вопреки Канту, существование сверхинтеллектуальной интуиции, то станет очевидным, полагает Бергсон, что возможно «не только познание внешнее, познание явлений, но возможно также для духа овладение самим собой. Более того, если у нас имеется интуиция такого рода, я хочу сказать, интуиция суперинтеллектуальная, то чувственная интуиция, без сомнения, связывается с ней благодаря неким опосредованиям, как инфракрасный цвет связывается с ультрафиолетовым. Чувственная интуиция… уже не будет доходить только до призрака неуловимой вещи самой по себе. Она введет нас в абсолютное…» (с. 339–340). Таким образом, сверхинтеллектуалъная интуиция, открывающая духу его самого, через сложный спектр взаимодействий влияет и на расширение внешнего восприятия – чувственной интуиции, на которую опирается интеллект, а тем самым расширяет и его возможности получить адекватное знание о материальных предметах.