Вновь, как это было раньше, при исследовании принципов механицизма и телеологии, Бергсон предупреждает: не нужно толковать универсум и происходящие в нем процессы по аналогии с деятельностью человека, поскольку последняя, в отличие от сознания на его глубинных уровнях, подчиняется законам материальности, пространственности; такая трактовка уводит в сторону, порождает псевдоидеи. Вот и «идея абсолютного небытия, понимаемого как уничтожение всего, есть идея, разрушающая саму себя, псевдоидея, не более чем слово» (с. 274), и при внимательном рассмотрении она рассеивается, как идея беспорядка и множество других псевдопонятий, засоряющих познание. Но именно с такими понятиями работала прежняя философия, где, как подчеркивает Бергсон, идея небытия часто была «скрытой пружиной, невидимым двигателем философской мысли» (с. 267). Философия приписывала истинному бытию скорее логическое существование, чем психологическое или физическое, поскольку существование, которое длится, т. е. темпоральное, представлялось еп недостаточно сильным, чтобы победить небытие. Но за эго философии приходится платить слишком большую цену: отвергая темпоральное, то, что длится, она утрачивает возможность утверждения подлинной свободы: «Если принцип всех вещей существует наподобие логической аксиомы или математического определения, то сами вещи должны будут вытекать из этого принципа, как приложения аксиомы или как следствия определения, и ни в вещах, ни в их принципе не останется больше места для действующей причинности, понимаемой в смысле свободного выбора. Таковы, к примеру, выводы из учения Спинозы или Лейбница; таким и был генезис этих учений» (с. 269). Но Бергсон целит здесь и в Парменида с Зеноном, и в Гегеля, также отдавших дань этой «псевдоидее». Если же разрушить ее. то в «гипотезе абсолюта, действующего свободно, длящегося в собственном смысле этого слова, не было бы больше ничего шокирующего. Освободился бы путь для философии, более близкой к интуиции и не требующей прежних жертв от здравого смысла» (с. 270)[337].

Интеллект, инстинкт и интуиция

Так мы вернулись к теме интуиции. Трактовка Бергсоном интуиции и ее отношения к интеллекту теперь несколько изменилась по сравнению с «Введением в метафизику», став частью эволюционной концепции. Описанный выше интеллект – это лишь часть сознания; та сфера, из которой он выделился, – необъятна, и в ней существуют иные способности, возможности, развитие которых могло бы привести к иному виду познания. Так, инстинкт животных, определяемый Бергсоном как «симпатия», направлен на сами вещи, а потому он дает материальное, т. е. содержательное, знание, которое можно выразить, прибегая к кантовской терминологии, в категорических суждениях, тогда как интеллект, имеющий дело не с вещами, а с отношениями, способен обеспечить только формальное знание, обобщаемое в гипотетических суждениях. Однако инстинкт, во-первых, чаще всего бессознателен, а во-вторых, ограничен в своем действии, жестко привязан к определенным ситуациям, в отличие от интеллекта, чье формальное познание может охватить в принципе бесконечное число вещей, в том числе и те, что не представляют для него практического интереса: в этом, полагает Бергсон, заключена возможность самосовершенствования живого существа, «благодаря чему оно может превзойти самого себя» (с. 164). Преимуществом интеллекта является и то, что он сознателен, т. е. способен к выбору, к принятию решения в сложных ситуациях, к преодолению препятствий.