Читаем Анри Бергсон полностью

Специфику интеллекта Бергсон иллюстрирует также на примере понятий порядка и ничто — древних философских понятий, еще со времен античности получавших разную трактовку. Исследуя первую идею, он полемизирует с прежней философией, в частности с кантианской традицией, согласно которой только априорные формы чувственности и рассудка упорядочивают бессвязное, хаотическое чувственное многообразие реальности. Он согласен с тем, что основной проблемой теории познания является вопрос о том, как возможна наука, т. е. почему в вещах существует порядок, а не беспорядок. Действительно, наука имеет дело с упорядоченным, с хаосом она не могла бы работать. Но откуда этот порядок? Классическая философия решала проблему порядка по-разному: считая основой и гарантом порядка в мире Бога, отождествляя порядок универсума с законами человеческого разума или, как Кант, усматривая в априорных формах чувственности и рассудка способность упорядочивания многообразия. «…Когда стремятся обосновать порядок, его считают случайным, если не в вещах, то с точки зрения разума: для вещи, которая не считается случайной, не требуется никакого объяснения. Если бы порядок не казался нам победой над чем-то или прибавлением к чему-то (что было бы “отсутствием порядка”), то ни античный реализм не говорил бы о “материи", к которой присоединяется Идея, ни современный идеализм не полагал бы “чувственного многообразия”, организуемого интеллектом в природу» (с. 232).

Итак, само стремление обосновать порядок – признак того, что его не считают чем-то само собой разумеющимся. А между тем, по Бергсону, здесь не нужно ничего дополнительно обосновывать: в природе нет беспорядка; она всегда определенным образом упорядочена, только существующий в ней порядок особого рода – в нем можно выделить разные уровни. Так, порядок, обнаруживаемый в материи, есть фактически инверсия порядка жизни: «…первый род порядка есть порядок жизненный или исходящий от воли, в противоположность второму порядку инерции и автоматизма» (с. 225)[335]; второй род порядка Бергсон называет также геометрическим. На самом деле порядок случаен только по отношению к порядку другого рода. И тогда то «бессвязное многообразие», о котором говорил Кант, располагается не ниже порядка, а на полпути между двумя родами порядка: «Нет вначале бессвязного, потом геометрического, потом жизненного: есть просто геометрическое и жизненное, а затем колебание ума между тем и другим – идея бессвязного» (с. 236). Интеллект же постоянно стремится смешать оба вида порядка и, не обнаруживая порядка геометрического, делает отсюда вывод о наличии беспорядка. Идея беспорядка, хаоса поэтому является «чисто практической. Она выражает собою разочарование в определенных надеждах и обозначает не отсутствие всякого порядка, а только наличие того, который сейчас не представляет для нас интереса» (с. 267). Если же осозать различие между порядком «воли» и порядком «автоматизма», то рассеется двусмысленность, в которой коренится сама идея беспорядка, а вместе с ней исчезнет и существенная трудность, отягощавшая познание. Исчезнут псевдопроблемы – и это один из важнейших для Бергсона критериев (императивов), с самого начала направлявших его на философском пути. Исходной точкой стало для него когда-то прояснение проблем времени и свободы, доказательство того, что все нагромождение сложностей вокруг них проистекало из их неверной постановки; и дальше он неуклонно старался «расчистить» познавательное поле.

Анализ идеи порядка имел для Бергсона особое значение: он стал важным способом демонстрации того, как инверсия «жизненного» приводит к появлению «геометрического», т. е. материального, поскольку геометризм, хотя и не полный, – одна из самых существенных черт материи, разворачивающейся в пространстве как протяженность в результате ослабления напряжения жизненного порыва. А так как генезис интеллекта тесно связан с генезисом материи, неудивительно, что именно геометрический порядок и является для интеллекта привычным. В целом же бергсоновская идея порядка становится яснее в свете того, о чем мы неоднократно упоминали: если самой материи свойственна, пусть в ничтожной мере, длительность[336], то это и служит основанием для приписывания материи начального порядка; материя – не просто механическое сочетание частей, присущие ей динамические взаимодействия коренятся в некоей, еще первичной, организации.