Читаем Аллергик полностью

Проиграл я, у меня у одного оказался орёл. С этой бумажкой Алик и Паша меня отправили в магазин, а сами остались ждать у входа. Я подошёл к продавщице, она на меня так ненавистно зыркнула, что я вместо того, чтобы протянуть ей письмо, зачем-то вытащил деньги и попросил жвачку.

– На! – единственное, что она сказала мне.

На ладони у меня лежала жвачка и три рубля. Я быстро вышел из магазина.

– Ну чё, прокатило? – нетерпеливо спросил Паша, переминавшийся с ноги на ногу.

– Нет.

– Не поверила?

– Не поверила. Говорит, даже если болеет, то всё равно сама должна прийти.

– Гонишь. Она никому не отказывает. Там Зухра, такая тёмненькая и пухленькая, кольцами золотыми обвешана, она продаёт, да?

– Да, она.

– Ладно, дай мне денег. Я сам к ней пойду, всё разрулю.

– Я, короче, что-то затупил и с перепугу купил жвачку.

– На наши деньги? Ты офигел?

Паша толкнул меня, и я упал. Он бил ногами и не давал встать. Алик стоял рядом, – просто стоял, руки в карманах, и ничего не делал. Я схватил Пашу за ногу и попытался повалить, но тут он заехал мне другой ногой по лицу. Я сжался, в глазах поплыло и только услышал:

– Слышь, Лялик, возьми у этого козла жвачку и деньги.

Алик подошёл ко мне, залез в карман моей куртки. Я попытался ударить его. На прощание Паша снова залепил мне ногой по голове и разбил нос.

Я больше не общался с Аликом, а когда узнал, что он сел в тюрьму за угон, сначала обрадовался, а потом ужаснулся своей радости.

Почтальон

За свою работу мой друг Антон пообещал мне двести рублей. Я согласился.

Мы работали почтальонами. Раз в месяц нужно было обойти микрорайон, закидать в почтовые ящики счета за коммуналку. Начали с самой окраины района. Заходили сначала вместе в один подъезд, поднимались в пролёт между первым и вторым этажами (там обычно стояли ящики): я – слева, друг – справа, и раскидывали. И если вдруг не получалось запихнуть конверт в ящик с нужным номером, то мы запихивали их несколько в один ящик. Конверты рвались, но нам было всё равно – лишь бы быстрее сделать.

На выходе у одного из подъездов на Антона налетел пьяный мужик, целоваться хотел. Друг дал ему в зубы смачно, и мы убежали. Запыхавшиеся, остановились у дома номер четырнадцать.

– Для этого дома есть счета? – спросил я.

Антон кивнул, и мы зашли в подъезд. На каждом подъезде на входной двери стоял кодовый замок, но подбирать к нему код не приходилось – нужную комбинацию всегда видно: там, где кнопки темнее, туда и надо жать.

Однажды, когда мы раскидывали письма, на лестничную клетку из квартиры выбежала бабка в ночнушке с васильками, тряпкой давай нас колошматить: «Ах вы, наркоманы!» Друг мой всё-таки был нервный, злой мальчуган тогда – он ей тоже в зубы дал, но нежно, скорее просто чуть оттолкнул. Больше мы в тот дом не возвращались.

– Эта дура старая в прошлый раз на меня собаку свою спустила, я со страху вылетел в окно, через козырёк и как втопил, – рассказывал Антон. – Задолбало.

Он об этом говорил слишком часто, что его задолбало, и поэтому я всё надеялся, что он действительно уйдёт, а его место займу я. Какая разница, кем работать, от кого отбиваться: от пьяных мужиков или безумных бабок с собаками – лишь бы деньги получать, так, чтобы на новые диски с играми и музыкой хватало.

Не знаю, когда Антон перестал быть почтальоном, но обещанные двести рублей он мне так и не отдал.

Митя

Я пришёл домой, а рядом с приставкой Dendy – пакет. В нём куча картриджей. Я обрадовался, подумал на своего дядьку, который с нами вместе жил. «Какой Митя всё-таки молодец!» – хвалил, перебирая картриджи в пакете. А их принёс внезапно объявившийся отец. Но мама об этом не сказала. И так странно смотрел на меня дядька, когда я его благодарил потом три недели, старался всячески его задобрить: подогревал ему обед, освобождал телевизор, когда он приходил домой.

В основном домой Митя приносил краденое или заимствовал насовсем что-то у собутыльников. Так для моего первого компьютера появились колонки, за матерчатыми накладками которых я прятал сигареты, зажигалку и – для особого случая – презервативы.

Дядька был опасный всё-таки мужик. Сломал бабке моей по пьяни руку, прятал у себя в диване пистолеты, дрался с дедом, с отцом своим, когда тот пытался сделать потише телевизор, орущий на весь дом в пьяные Митины ночи.

Дядьку пытались устроить на нормальную работу. Пристроили кое-как в автосервис. На второй день Митя отказался вставать с постели и сказал: «Я никуда не пойду». Он не зарабатывал, но у него всегда имелись деньги. «За собачью жизнь – цена, меня забетонируют», – заключил Митя в последний день, когда я видел его живым. Ему не исполнилось и двадцати шести.

Ангелина

В голове ватно и мешанно, над головой – оранжево. Жирные точки фонарей гудят, и вместе с ними гудела моя голова.

– Дим, может, послать его?

От метро я шёл молча, а она работала в режиме радио.

– Может, бросить всё-таки? – повторила Саша.