– Один есть! – показала всем крестик швея, которая тянула жребий третьей.

Замдиректора вручила ей билет. Девушка бережно взяла его и стала рассматривать.

Юле достался лоскуток без крестика.

– А! Мне никогда не везет.

Вика долго не решалась тянуть жребий. Ее стали торопить. Наконец она собралась с духом – и вытащила лоскуток тоже без крестика. В отчаянии девушка посмотрела на тетю. Та равнодушно пожала плечами.

Надя подошла к коробке, не глядя опустила руку, вынула кусочек ткани. Развернула… Там, к ее изумлению, оказался крестик.

– А вот и второй, – сказала она безо всякого энтузиазма.

– И у меня! – запрыгала и захлопала в ладоши швея, тянувшая жребий сразу после Нади.

Командорша выдала им по билету и ушла не прощаясь.

Вика подошла к Наде:

– Уступи мне свой билет! Тебе ведь он не нужен! Я же вижу.

– А почему это именно тебе?

– Вот чувствую, судьба моя там меня ждет!

– А как же тот лейтенант? – ехидно подмигнула Вике Катя.

– Так он уехал на фронт. Давно. И вряд ли вернется… Елисеева, слушай, я за тебя сверхурочно отработаю. Хоть всю неделю. Клавдия Петровна, ну скажите ей.

Мастер, не желая вмешиваться в эту ситуацию, вернулась к своей работе.

Надя сделала вид, что раздумывает. Вика, умоляюще сложив руки, заглядывала ей в глаза. Но Надя взяла свою сумочку и убрала в нее билет. Подальше.

– Ну что ты за человек такой! – зашипела Вика. – Прямо… собака на сене. Ни себе, ни людям!

Вика выбежала из мастерской. Из коридора стали доноситься ее рыдания.

Надя вернулась на рабочее место и как ни в чем не бывало продолжила шить.

Советский Союз начал возвращаться к мирной жизни: быстрыми темпами восстанавливались и снова вводились в строй заводы и фабрики, электростанции и шахты. 1944 год был отмечен большими трудовыми успехами. Великая Отечественная война переходила в решающую фазу. В стране снова открывались возвратившиеся из эвакуации театры, музеи, институты. Возобновились матчи кубка СССР по футболу.

<p>7</p>

А Наташе приходилось на полную мощность включать свою кулинарную изобретательность. Она уже второй день варила, что называется, «кашу из топора». Вот и сейчас Синицына положила в кипяток измельченную картофельную кожуру, предусмотрительно оставленную про запас в относительно сытые дни. Туда же, в кастрюлю, она высыпала и остатки муки. Получилась довольно густая тюря. Васе это незатейливое блюдо даже понравилось, особенно когда он добавил в него соли и посыпал перцем.

Надя после работы пришла к Синицыным в приподнятом настроении. Хозяйка сразу же достала для нее тарелку. Но девушка не спешила садиться за стол. Жестом фокусника вынула из сумочки билет в Большой театр.

– На черном рынке за него тысячу дают. Я узнавала, – с места в карьер ошарашила подругу Надя.

– Это ж три моих зарплаты! – Наташа взяла билет. – Откуда он у тебя?

– В орлянку выиграла! – Девушка скинула пальто. – В общем, так: продай и накорми детей нормальной едой с рынка.

Наташа стала внимательно рассматривать билет.

– «Черевички»! Сам Лемешев[14] поет! – восторгалась она.

– Наверное, потому так дорого и ценится.

– Так, Надежда! – Наташа была настроена очень решительно. – Это твой билет, и в Большой театр ты обязательно пойдешь! Никаких спекуляций и черных рынков!

Надя протестующе замахала руками, не желая ничего слышать.

– Не перебивай! – остановила ее жестом подруга. – Во-первых, мне еще есть что обменять на продукты. А во-вторых, в саду нас кормят завтраком и обедом. Так что бери билет и не возражай!

– А в чем же я пойду? В штопаных валенках? – Надя стала отбивать чечетку. – Хороши черевички!

Наташа достала из шифоньера пару ботиков:

– Примерь-ка вот это!

Надя, немного подумав, надела их.

– Ну как? Впору?

Девушка кивнула и с важным видом прошлась по комнате.

– Ладно! – махнула она рукой. – Наливай свою тюрю.

<p>8</p>

Часть коллектива Большого театра во время Великой Отечественной войны уехала в эвакуацию в Куйбышев (ныне – Самара), часть осталась в Москве и продолжала играть спектакли на сцене филиала на Большой Дмитровке. Многие артисты выступали в составе фронтовых бригад, некоторые сами ушли на фронт.