Читаем Все оттенки грусти полностью

Раньше я никогда в жизни не чувствовала себя комфортно, стоя обнаженной перед кем-либо, неважно, были ли это парни, которых я знала годами, или те, с которыми у меня были легкие интрижки по несколько месяцев. Джейс смотрел на меня, обнаженную, открывшуюся для него и горящую желанием, и этот взгляд мне хотелось бы запечатать в бутылке и хранить вечно.

Он не шевелился, несколько секунд был абсолютно неподвижен, и мой мозг превратился в бурлящий водоворот.

Я зашла слишком далеко?

Он видит мои растяжки?

Он не возбудился?

О, черт побери, какая дура. Какая же я гребаная дура.

У меня загорелись щеки, когда я сделала шаг назад, прикрыв грудь рукой, но затем он произнес два слова – два слова, которые заставили меня мгновенно прекратить движение.

– Не надо.

Звук его шагов сопровождался поскрипыванием напольного покрытия, когда он шел ко мне, мои глаза все еще смотрели в пол, а грудь я все еще прикрывала рукой.

Я заметила, как острые носы его оксфордов проскользнули под мое серебристое платье, когда он взял в ладонь мой подбородок, требуя внимания.

От его взгляда у меня по позвоночнику пробежал холодок, а все внутри пустилось в пляс. Он осторожно отвел мою руку с груди и стал массировать мне кисть, а я осталась обнаженной, и он мог меня видеть.

Он ни разу не опустил взгляд, когда перевернул мои предплечья и держал их в таком положении, чтобы я могла их осмотреть.

– Что это означает? – спросил он, осторожно выбирая слова.

Он знал. Он знал, что под черными чернилами находятся шрамы. Именно поэтому он и спрашивал. Он знал.

– Расскажи мне. – Он говорил мягким, вызывающим доверие голосом. Я была готова прямо там выплеснуть на него все секреты, которые накопились у меня за двадцать три года жизни.

– Отец умер, когда мне было тринадцать лет, – начала я, чувствуя обжигающие слезы, хотя к ним не прилагались никакие эмоции.

Я оплакивала себя. Свою грусть.

– Он был алкоголиком, а моя мама… М-м-м, она тоже алкоголичка. Я с ней почти не разговариваю. – Внезапно я почувствовала боль в горле, но все равно продолжала говорить.

Мне было хорошо, когда я рассказывала все это человеку, который ничего не знал. Это было облегчением, освобождением. Освобождением от моей постоянной боли.

– Я обычно… – «Проклятье». – Я думала, что нет никакого средства, чтобы вылечиться, отойти от смерти кого-то из родителей, человека, которого, как я думала, я знала. Я хотела что-то чувствовать, поэтому я…

Он поцеловал меня в щеку, как раз в то место, куда скатилась слезинка, притянул меня поближе.

– Тебе не нужно произносить это вслух.

Только тогда я поняла, насколько надломлена. Когда соленая жидкость дошла до моих губ, я прошептала:

– Они у меня под татуировками. Воспоминания о желании что-то чувствовать, что-то кроме печали.

Он накрыл мои губы своими, сделал одно быстрое движение, и вот я уже оказалась у него на коленях, а он – на мягком покрывале.

Мое тело дрожало. Мое сознание болело. Моя плоть, моя кожа была покрыта следами, которые представляли меня.

Сломленная оболочка.

Ущербное прошлое.

Нелюбимая бедовая Беатрис Луиза Хендерсон.

Мое беспокойство, паника и боль стали единым целым и дразнили меня позором. Мои рыдания не прекращались, шторм-облако эмоций не оседало, и я оставалась безжизненным трупом в объятиях Джейса Боланда.

Прошло несколько минут, может, часов. Мне стало легче, я почувствовала себя более свободной. Может, я немного сбросила вес, когда плакала. Можно было только надеяться.

Но черты лица Джейса напоминали скалу. Он не ослабил объятия, его глаза следили за каждым моим вздрагиванием, каждым вдохом, каждым выдохом.

Когда я осознала, что происходит, то с болью поняла: ведь я сижу обнаженной, если не считать нижнего белья, у него в объятиях, словно в коконе, а он за все это время не произнес ни слова.

– Прости, – шепнула я ему в плечо. – Прости, что нагрузила тебя этим. Мне очень жаль.

– Блю…

Я чувствовала его напряжение, его колебания, когда он сорвал покрывало с края кровати и закутал меня в него.

– Спи, – выдал он, осторожно положил меня на спину и завернул в теплое одеяло. – Я буду на диване, если потребуюсь тебе.

Что…

Что?

Что!

– Джейс, Джейс… Нет, нет… я… прости, я не хотела… – Дыхание у меня было неровным и напоминало кровь, вытекающую из открытой раны. – Джейс, пожалуйста, не уходи.

– Я тебя не бросаю, Блю. – Он поцеловал меня в лоб, но казалось, что он заставил себя это сделать. – Я просто думаю, что тебе нужно свободное пространство.

– Свободное пространство? – У меня болели кости, мозг орал. – Я только что открылась тебе, и ты думаешь, что мне нужно свободное пространство? Прямо сейчас? В моем гребаном состоянии?

Он двинулся к двери, и в эту минуту в комнату ворвалась Фон.

– Что происходит, Блю?

Она мгновенно двинулась ко мне, а Брайс заполнил собой дверной проем. Ее теплые ладони гладили мое лицо, подняли мою голову, заставили встретиться с ней взглядом.

– Блю, поспи сегодня в моей комнате.

Пространство.

Пространство.

Пространство.

Это было все, что кто-либо когда-либо давал мне.

Это было все, что они знали, как освободить.