Читаем Время и книги полностью

Кто-то сказал миссис Гаскелл, биографу Шарлотты Бронте, что Эмили «никогда не выказывала сочувствия людям, вся ее любовь сосредоточилась на животных». Их она любила страстно и преданно. Ей подарили бульдога по кличке Кипер, и в связи с ним миссис Гаскелл рассказывает любопытную историю. Привожу ее подлинные слова: «С дружески относившимися к нему людьми Кипер был сам ангел, но удар палкой или хлыстом пробуждал в нем необузданного и жестокого зверя, он вцеплялся обидчику в горло и не отпускал так долго, что тот уже прощался с жизнью. Был у него и еще один недостаток. Кипер любил, прокравшись на второй этаж, растянуться всем своим массивным, рыжим телом на удобной кровати, покрытой тонким белым покрывалом. В доме соблюдали идеальную чистоту, и эта привычка Кипера была так отвратительна домашним, что Эмили в ответ на жалобы Тэбби объявила, что, если такое еще раз повторится, она сама, несмотря на всем известную свирепость пса, изобьет его так сильно, что он никогда больше не захочет залезать на кровати. Однажды осенним вечером, когда сгущались сумерки, в комнату девушек вошла Тэбби и ликующим и одновременно дрожащим от гнева голосом объявила Эмили, что Кипер роскошествует в сонной дреме на лучшей постели. Шарлотта видела, как побледнело лицо и плотно сжались губы Эмили, но не осмелилась вмешаться; да и никто бы не осмелился, видя, как сверкают ее глаза на побелевшем лице, а губы словно окаменели. Эмили поднялась наверх, а Тэбби и Шарлотта стояли внизу в темной передней, которая казалась еще мрачней от густых сумерек. Показалась Эмили; спускаясь по лестнице, она тащила за шкирку сопротивлявшегося Кипера – тот изо всех сил упирался задними ногами и непрерывно злобно рычал. Женщины хотели было заговорить, но не отважились из страха, что тем привлекут внимание Эмили, и она отведет взгляд от разъяренного зверя. В темном углу у лестницы Эмили отпустила Кипера, и чтобы опередить его и не дать вцепиться себе в горло, не стала искать палку или прут, а просто крепко сжатым кулаком со всей силой ударила пса по налитым кровью, злобным глазам, преж де чем он успел прыгнуть; она «наказывала» его, пока глаза пса не опухли, и тогда повела почти ничего не видящее, остолбеневшее животное к подстилке, и там сама лечила его раздувшуюся голову, делала примочки и ухаживала, как могла».

Шарлотта писала о сестре: «Эмили – сильная и бескорыстная, и если она упрямая и не так легко поддается на уговоры, как мне хотелось бы, надо не забывать: совершенство не удел человека».

Очевидно, Шарлотта не знала, что думать о «Грозовом Перевале»: она не понимала, что сестра написала необыкновенно оригинальную книгу, в сравнении с которой ее собственные творения выглядят банальными. Она чувствовала, что обязана принести за это свои извинения. Когда предложили переиздать книгу сестры, Шарлотта вызвалась ее редактировать. «Можно сказать, что я заставила себя перечитать роман: ведь я первый раз открыла его после смерти сестры. Его мощь заново вызвала во мне восхищение, и все же я удручена: читатель вряд ли испытает вкус чистого наслаждения – солнечный луч здесь пробивается сквозь темные, мрачные тучи; каждая страница заряжена своего рода духовным электричеством; автор не осознавала всего этого – ничто не могло заставить ее это понять». И опять: «Если редактор книги, читая рукопись, содрогнулся бы от гнетущего присутствия таких жестоких, безжалостных персонажей – упавших и погибших душ; если пожаловался бы, что от одного прослушивания этих ярких и пугающих сцен пропадает ночной сон, а днем путается разум, Эллис Белл удивилась бы, не понимая, что это значит, и заподозрила бы жалобщика в притворстве. Продолжай она жить, ее разум рос бы вместе с ней, пока не превратился бы в могучее дерево – величественное, высокое и раскидистое, его созревшие плоды достигли бы сочной спелости, знойного аромата; только время и опыт могли бы воздействовать на ее сознание, не поддающееся влиянию другого интеллекта».