Но почему Эмили так необходимо было за кого-то спрятаться, когда она писала эту яркую и ужасную книгу? Мне кажется, она раскрыла в ней свои глубочайшие инстинкты. Заглянув в свое одинокое сердце, она увидела там мучительные тайны, от которых, однако, писательский дар позволил ей освободиться. Говорят, ее воображение разожгли таинственные истории, рассказанные отцом об Ирландии времен его юности, и произведения Гофмана, с которыми она познакомилась в бельгийской школе и которые, как говорят, продолжала читать дома, сидя на коврике перед камином и обнимая за шею Кипера. Шарлотта приложила большие усилия, чтобы доказать: Эмили могла что-то узнать со стороны – ведь в доме ее окружали люди, ничем не напоминавшие героев романа. Я склонен этому верить, как склонен верить и тому, что ее страстной натуре нравились рассказы немецких романтиков, полные тайн и ужаса; но, думаю, образы Хитклифа и Кэтрин Эрншо она извлекла из глубин собственной души. Возможно, во второстепенных персонажах – Линтоне и его сестре, жене Эрншо и Хитклифа – объектах ее презрения из-за их слабости и моральной неустойчивости были кое-какие намеки на характеры знакомых, и хотя читатели редко доверяют плодам воображения автора, очень похоже, что эти характеры созданы именно ее властным и презрительным воображением. Что касается дикой, необузданной и страстной Кэтрин Эрншо, то это она сама, и Хитклиф – тоже она, я убежден.

Разве странно, что она укрылась в двух главных персонажах романа? Совсем нет. Никто из нас не является цельной личностью – в нас всегда живет больше чем один человек, и часто наши внутренние «я» находятся в конфликте друг с другом; однако особенность писателя в том, что в его власти наделить индивидуальностью те разные характеры, которые уживаются в нем. Но, к несчастью автора, он не может оживить те образы – даже очень необходимые для повествования, – в которых нет частички его самого. Для автора, пишущего первый роман, как в случае с «Грозовым Перевалом», нет ничего необычного в том, чтобы сделать себя главным героем; более того, его затаенные желания реализуются в основной теме произведения. Роман становится исповедью грез, которые посещают автора на одиноких прогулках или в ночные часы, когда воображаешь себя святым или грешником, величайшим любовником или государственным деятелем, храбрым генералом или хладнокровным убийцей; то, что в первых романах большинства писателей много бессмыслицы, объясняется той сумятицей, что царит в мечтах людей. Думаю, «Грозовой Перевал» – такая же исповедь.

Мне кажется, Эмили Бронте вложила всю себя в образ Хитклифа. Она отдала ему свои приступы гнева, свою сексуальность – мощную, но нереализованную, – неудовлетворенную любовную страсть, ревность, ненависть и презрение к человечеству, жестокость и садизм. Вспомним случай, когда без особой, веской причины она кулаком била по морде собаку, которую любила больше, чем кого-либо из людей. Еще один любопытный случай рассказала Эллен Насси, подруга Шарлотты: «Она обожала водить Шарлотту в места, куда та не осмеливалась ходить по своей воле. Шарлотта испытывала смертельный ужас перед чужими животными, и Эмили доставляло удовольствие подводить ее к ним близко, а потом рассказывать, как та себя вела, весело смеясь над ее испугом». Думаю, Эмили любила Кэтрин Эрншо мужской, чисто животной любовью Хитклифа и смеялась так же, как смеялась над страхами Шарлотты, когда в образе Хитклифа била ногами и топтала Эрншо, бьющегося головой о каменные плиты; думаю, она смеялась – и опять же в образе Хитклифа, – когда дала пощечину юной Кэтрин и осыпала ее оскорблениями. Наверное, угрожая своим персонажам, браня и наводя на них страх, она испытывала приятное возбуждение: ведь в реальной жизни в компании сверстников она вела себя тише воды, ниже травы. В ее второй роли – Кэтрин – она хоть и боролась с Хитклифом, и презирала его, и знала о нем много плохого, но тем не менее любила его душой и телом, наслаждалась властью над ним, чувствуя, что они родня (так оно и есть, если я прав в своем предположении, что они оба Эмили Бронте), и так как в садисте часто есть немного и от мазохиста, ее пленяли его сила, жестокость и дикая, не поддающаяся дрессировке натура.

Сказано достаточно. «Грозовой Перевал» не та книга, о которой нужно много говорить, ее нужно читать. В романе нетрудно найти недостатки, она далеко не совершенна, и все же в ней есть то, чего мало у других романистов, – энергия. Я не знаю другого романа, где боль, экстаз, жестокость, одержимость любовью были бы так великолепно описаны. «Грозовой Перевал» вызывает в моей памяти одну из величайших картин Эль Греко, где на фоне мрачного, пустынного пейзажа под темными грозовыми тучами удлиненные, истощенные фигуры в скрюченных позах, завороженные неземными эмоциями, терпеливо чего-то ждут. Вспышка молнии, разорвавшая свинцовое небо, придает завершающий, таинственный и ужасный штрих всей сцене.

Гюстав Флобер и «Госпожа Бовари»