Читаем Время бабочек полностью

Должно быть, я выглядела озадаченной, потому что, как только Пенья повесил трубку, ему пришлось привлечь мое внимание.

– Что-то не так?

– Нет-нет, – быстро сказала я, склонив голову. Мне не хотелось быть назойливой и напрямую спрашивать его, что он выяснил. – Капитан, можете ли вы дать мне хоть каплю надежды?

– Дело в работе, – энергично сказал он, вставая, чтобы со мной попрощаться. – Я дам вам знать, если мне удастся что-то выяснить.

– ¡Gracias, ay, muchas gracias![204] – твердила я, и это была не просто благодарность.

Капитан слишком долго держал мою руку, но на этот раз я не спешила ее отдернуть. Мне было ясно: я больше не была его жертвой. Я могла потерять все земное, но мой дух горел ярко. Теперь, когда на него пролился свет моего духа, этот бедный слепой мотылек не мог перед ним устоять.

Пришло время сказать ему, чем я ему отплачу:

– Я буду молиться за вас, капитан.

Он неловко засмеялся.

– Зачем?

– Это единственное, что у меня осталось, – сказала я, выдерживая его взгляд. Я хотела дать ему понять: мне известно, что он прибрал к рукам нашу землю.

* * *

Мы всё ждали, а недели шли. С церковных кафедр зачитали второе, а потом и третье пастырское послание. Режим ответил полномасштабной войной против церкви. В газетах началась кампания за отмену привилегий Ватикана. Заявлялось, что католическая церковь больше не должна иметь особого статуса в нашей стране. Священники только сеют смуту. Их обвинения против правительства ложны. В конце концов, наш диктатор управлял свободной страной. Возможно, чтобы доказать свою правоту, Трухильо даровал все больше и больше помилований и разрешений на посещение заключенных.

Почти каждый день я приносила к портрету свежие цветы и задерживалась у него для небольшого разговора. Я пыталась представить, что это тоже мой сын – трудный ребенок, которого нужно наставить на путь истинный.

– Ты же знаешь не хуже меня, что гонения на церковь не принесут тебе ни капли пользы, – убеждала я его. – А кроме того, подумай о своем будущем. Тебе уже шестьдесят девять, ты уже не весенний цыпленок, и очень скоро ты окажешься там, где вовсе не ты устанавливаешь правила.

Потом, перейдя к более личным вопросам, я напоминала ему о помиловании, о котором просила.

Но ничего не происходило. Или Пенья забыл о своем обещании, или – упаси Господь! – с Нельсоном случилось что-то ужасное. Снова потянулись тяжелые дни и бессонные ночи. Лишь мысль о том, что не за горами Пасха, заставляла Патрию Мерседес мириться с происходящим. Бутоны на огненных деревьях должны были вот-вот распуститься.

А на третий день Он воскрес…

Записки от девочек продолжали поступать. Из намеков, которые Мате удавалось вставить между строк, я по крупицам собирала то, что им пришлось пережить в тюрьме.

Они просили прислать им еду, которая не портится, – значит, они постоянно были голодны. Бульонные кубики и соль – тюремная еда была безвкусной. Аспирин – они простужались. Эфедрин – давала о себе знать астма. Цереген – значит, у кого-то была слабость. Мыло – значит, могли мыться сами. Дюжину небольших распятий? Это я никак не могла взять в толк. Одно или два – понятно, но зачем дюжину?! Я считала, что они чувствовали себя спокойнее, когда просили книги. Хосе Марти для Минервы (стихи, а не сборник очерков) и блокнот с ручкой для Мате. Швейные принадлежности для обеих, а еще недавние мерки детей. Ай, pobrecitas[205], они так скучали по своим малышам.

Когда мне случалось провести время у дона Бернардо с доньей Белен по соседству, я думала о том, как бы я хотела, чтобы мой рассудок растворился в прошлом, как у этой женщины. Тогда я вернулась бы туда, назад, к самому началу – правда, не вполне понимала, к началу чего именно.

* * *

В конце концов, когда я почти оставила надежду, к нам на своем большом роскошном белом «Мерседесе» приехал Пенья. Вместо униформы на нем была нарядная гуаябера с вышивкой. Бог ты мой, личный визит.

– Капитан Пенья! – поприветствовала я его. – Прошу вас, проходите в дом, там прохладно. – Я специально помедлила у входа, чтобы он заметил свежие цветы под портретом. – Могу я угостить вас ром-колой? – Я бесстыдно изливала на него поток слов.

– Не утруждайте себя, донья Патрия, не нужно, – он указал на кресла на веранде. – Здесь тоже приятная прохлада. – Он бросил взгляд на дорогу, где остановилась машина и в нее забрались ночные гости семьи Мирабаль.

В тот момент я поняла, что этот визит был важен для него не меньше, чем для меня. Я слышала, что у него были трудности с нашим домом – я никогда не назову это ранчо как-нибудь иначе. Все campesinos[206] разбежались, а среди соседей не нашлось никого, кто был бы готов помочь. (А чего он ожидал? В этих местах жили сплошные Гонсалесы!) Но если его увидят за разговором с доньей Патрией, то будут думать, что я не виню его за нашу потерю. Он просто по дешевке купил у правительства ранчо.